– Попали?
– усмехнулся второй сын Пешкина, не дав договорить гостю. Которые он украл, когда засадил их хозяина!

– Что, совесть замучила?
– язвительно вставил младший брат профессора.
– Решил, что отдаст и на том свете зачтётся?

– Нет. Не решил. Он не мог отдать раньше. Боялся этим испортить жизнь своей семье.

– А испортить жизнь тысячам невиновных, которых он посадил в тюрьму, не боялся?

– Он всю жизнь служил во внешней разведке. Для него эта работа и была жизнью. Его подпись ничего не меняла, всё уже решили за него.

– Меняла не меняла!
– зашелся праведным гневом младший брат Пешкина.

– Он испугался! А за его трусость страдали другие! Такие как он всю жизнь живут за чужой спиной. Когда страна воевала, он в тылу сидел. Мы с голоду пухли, а в его семье маслице не переводилось!

– Зачем вы так?
– сокрушенно оправдывался Алёшка.
– Бабушка, в 34-м спасла семьдесят шесть детей в Казахстане. Через стеклянную трубочку, отсасывая из их горла дифтеритную плёночку. Дед столько раз жизнью рисковал, что вам десяти жизней не хватит.

– Жизнью... Чьей жизнью?!
– не унимался младший брат.

– Цыц!
– крикнул молчавший до этого Пешкин, стукнув кулаком по столу.

Да так сильно, что цветы чуть не выпрыгнули из вазы.
– Разошелся! Может, забыл про заговор физиков?

– Но...
– собрался оправдываться младший брат. Ему не позволил старший.

– Вот и помалкивай! Молодой человек, пройдемте в мой кабинет.

У окна стоял большой дубовый стол, на нем -зелёная лампа. В кабинете профессора Алёшка увидел много книг, в основном по медицине. Книги были везде: в шкафах, на столе, на подоконнике.

– Да. Жизнь они мне, конечно, попортили, - сказал Пешкин.
– Но на твоего деда я зла не держу. По его глазам было видно, как ему это всё противно. Ведь он, на самом деле, разведчик. А на разговоры эти плюнь. Я в жизни еще и не такое слышал.

– Да, всё понятно, - сказал Алешка.
– Может, по этому дед сам и не смог, попросил меня все отдать.

– Как он?

– Вчера умер.

– Годы...
– вздохнул Пешкин.
– Ты сказал, что принес брошь.

– Да. Вот она, - Алёшка достал из кармана серебряную брошку, украшенную разноцветными камушками, и положил на стол.

Пешкин протянул к ней заметно подрагивающую руку. Губы его дрогнули, на глазах навернулась слеза.

– Вот за это спасибо. Эту брошь мама подарила Любушке, жене моей, покойнице, на свадьбу. Да-а. Хорошее дело ты делаешь. И прости за то, что услышал.

– Вам ли просить прощение?

– Не тебе отвечать за деда. От того, что они сказали, даже мне стало противно.

Через десять минут Алёшка и Пешкин вышли из кабинета. Когда они проходили мимо гостиной, кто-то, из сидящих там, бросил вслед:

– И хватило же совести прийти.

Остановившись в дверях комнаты, Алёшка увидел дюжину глаз полных ненависти.

– Информация к размышлению, - сказал Алешка.
– Два года назад картина Милявского "Закат у старой мельницы" была оценена в Париже в семьдесят три тысячи долларов. Не продешевите, - сказал и ушел.

Родственники Пешкина так и остались сидеть с медленно открывающимися ртами. Именно такими застал их Пешкин старший.

– Ты помолчал бы про бумажки и про трусость, - сказал он, глядя на младшего брата. И добавил, обращаясь ко всем присутствующим: Интеллигенция! Вашу мать! Порядочность человека определяется совсем не наличием шляпы.

Алёшка сел в машину и долго не пускал двигатель. "Господи! Это только первый, а их еще полная машина..."

1997 год