Они увидели растерзанную цаплю, а рядом с пей лежала девушка, мертвая. Среди жесткой осоки, за кустом, возле ручья, лежала она на спине, распластавшись, широко раскинув руки. Из ее груди била кровь тонкой прерывистой струйкой.

Иозеф и Томас, охваченные ужасом, смотрели на нее и глухо, без крика, стонали. Они впервые увидели, как человек истекает кровью, и были не в силах это вынести. Потом увидели, что трава тоже покраснела от крови.

– Боже мой, - пробормотал, содрогнувшись от страха, Карл, - боже мой, ведь это дочка майора.

Он склонился над девушкой, но не коснулся ее.

Он прислушался, не дышит ли она, и заглянул ей в глаза.

– Все...
– сказал он.

– Я не стрелял. Я нет...
– пролепетал Томас.

Нестерпимый ужас охватил его. Томас хотел убежать, но не мог. Он стоял словно вкопанный, словно окаменевший, чувствуя, что он бессилен и беззащитен, что отныне неразрывно связан с этим убийством, и так же как цветок или лист неудержимо повертывается к свету, так и его неудержимо тянуло обернуться и посмотреть на убитую. Он взглянул на нее.

Ему показалось, будто он попал в совершенно другой мир: на какой-то миг он перестал понимать, где он и что произошло.

Лицо мертвой расплывалось перед ним; белое лицо, белая грудь, белые руки - все расплылось, он видел лишь светлое пятно, словно отсвет луны на темном фоне, очень темной, густо-зеленой сочной травы, над которой навис ужас смерти. Перед его глазами выступила надпись: "Мы родились, чтобы умереть за Германию". Тут мысли Томаса унеслись далекодалеко в прошлое: слова эти были написаны четкими черными буквами на воротах лагеря гитлеровской молодежи, где Томас проводил лето, последнее лето перед призывом в армию.

Эти черные слова выделялись особенно резко на фоне белого песка за воротами, бесконечного песка, простирающегося до моря, шум которого был слышен в лагере. Когда он читал эти слойа, то вдумывался в них так же мало, как и его товарищи. Надпись существовала сама по себе-просто слова, пьянящие и громкие. А смерть-кто знал ее, кто думал о ней, кто? Но однажды ребятам пришлось доказать свою храбрость. Им завязали глаза и привели на холм, высоты которого они не знали. Югендфюрер поставил их на край обрыва и сказал: "Прыгайте вниз!
– и добавил: - Это опасно, холм высокий, а внизу камни.

Можно разбиться и даже сломать себе шею". Некоторые отказались прыгать, и их с насмешками отправили обратно. Но из тех, кто остался, ни один не спросил, зачем нужен этот безумный прыжок и почему это вопрос чести.

Тогда Томас вспомнил о надписи на воротах лагеря и сказал себе: "Теперь уже не до шуток". Он услышал шум моря и прыгнул. В этот миг Томас, как и каждый, кто прыгал, казался, наверное, очень смешным, так как югендфюреры всякий раз раскатисто хохотали. И сейчас Томас снова вспомнил все это: необъяснимый страх перед тем, что его ожидало, дыхание смерти, внезапно вторгшейся в жизнь, прыжок, падение, которое казалось бесконечным и сопровождалось взрывами смеха.

Вся его жизнь, все эти восемнадцать лет промелькнули перед глазами Томаса, восемнадцать лет, и самыми неизгладимыми событиями за прошедшие годы были тот прыжок и три выстрела в мишень сегодня на стрельбище. И вот теперь с высоты этих лет Томас рухнул в неизвестность, в темноту. Он упал на самое дно, тело его содрогнулось, он открыл глаза - рядом лежала она, убитая, мертвая. Томас задрожал и пустился было бежать.

Но Иозеф схватил его за плечо.

– Ты куда?
– заорал на него Иозеф.

Томас молчал. Ему хотелось только одного: убежать далеко-далеко отсюда. Но об этом незачем было говорить Иозефу. Тут ему пришло кое-что на ум. Он пролепетал:

– Да я хотел принести лопату... Надо же ее похоронить...

– Так, так, - сказал Иозеф.
– Принести лопату...

Ишь ты, какой прыткий!
– Он крепче вцепился в воротник своего товарища, а левой рукой схватил штык.

Томас не видел этого, он только услышал лязг металла.

– Ты что?
– беззвучно спросил он.

К нему подошел Карл.

– Продать нас хотел?
– спросил он.

Только теперь Томас все понял. Резким движением он вырвался и тоже замахнулся. Но Иозеф уже держал в руке штык, а Карл поднял винтовку.

Томас опустил руку.

– Вы с ума сошли, - сказал он.

Они не отвечали и молча следили друг за другом.

– Оставьте меня в покое!
– проговорил Томас.

Они не отвечали. Томас пошатнулся. В глазах у него потемнело. Ему сделалось дурно.

– Это было бы тебе на руку, - услышал он голос Иозефа.
– Он хочет, чтобы его оставили в покое!