Шрифт:
Мисс Пинк ринулась в коридор и вон из дома.
14
Жильцы дома слышали, что в столовой шел громкий разговор. Раскаты голоса профессора отдавали гневом. Резкий крик мисс Пинк вспугнул всех, кто его слышал, но вмешиваться было поздно – все видели, как она выбежала из дома. В столовой они нашли профессора уже спокойного и как ни в чем не бывало. Однако же Ирина чувствовала себя виновной в том, что подвергла профессора испытанию милосердием мисс Пинк. Чтобы загладить угрызения совести, она всех пригласила на чай с печеньем и угощала тут же в столовой.
Мать, возвратившись домой, нашла всех вместе, мирно беседующими в столовой за чаем.
– Аврора! – приветствовала ее Ирина, и ее голос был и очень печален, и очень ласков. – Вот и ваша чашечка чаю.
Когда все разошлись, Ирина задержалась в столовой.
«Она хочет что-то сказать мне, – подумала Мать, – и что-то печальное».
– Вот что, – начала Ирина и отвернулась к окну, чтобы Мать не видела ее лица. Как бы внимательно рассматривая что-то во дворе, она сказала без всякого выражения в голосе: – Американская армия оставляет Тянцзин четвертого марта. Через десять дней.
И Мать, как когда-то Бабушка ответила Лиде, сказала:
– Десять дней – это долгое время. Еще десять дней счастья.
– Не правда ли? – Ирина быстро обернулась и засияла улыбкой. – Как человек делается жаден! Когда-то, до встречи с Гарри, в китайском доме, где все было мне чуждо и тяжело и неприятно, я, бывало, мечтала об одном дне счастья. Теперь я плачу о том, что их осталось десять. Как хорошо вы это сказали!
Улыбаясь, она подошла к Матери.
– Вы лягте и отдохните, Аврора, – говорила она, заметив, как Мать утомлена, но не подавая вида, что заметила это. – Я сделаю всю работу за вас, пожалуйста, пожалуйста. Вы лягте на диван и командуйте! – И она уже укладывала Мать, снимала с нее тяжелые и мокрые ботинки, принесла ей для смены свои шерстяные чулки, помассировала холодные ступни ног – и отправилась на кухню. Лиде она посоветовала оставить все и идти к Матери.
– Она что-то выглядит нехорошо. Не зная, чем помочь, Лида сказала:
– Знаешь, мама, в церкви пели сегодня «Покаяния отверзи ми двери», хочешь, я сейчас для тебя спою?
– Спой.
– Я вот только Петю позову. Одним голосом спеть выйдет не то…
Через минуту они стояли около Матери. Высоким, чистым, каким-то святым голосом Лида запела:
– «Покаяния отверзи ми двери, Жизнодавче», – и Петя следовал за нею, исполняя партию мужской части хора.
Пение в пансионе № 11 было как бы сигналом для сбора. В доме все более или менее пели, и, заслышав первые ноты, каждый бросал, что делал, и шел на голос, как влекомый магнитом.
– «Утреннюет бо дух мой», – пела уже и Ирина, появляясь из кухни с полотенцем. И мадам Ми-лица, явившись магически тут же, петь хотя и не пела, но подавала по временам два-три басовых звука, роль барабана в оркестре, и отбивала такт: «Весь осквернен, весь, весь, весь осквернен». И Дима свежим альтом пел кое-где, где знал слова и мелодию.
' – «На спасения стези…» – И слезы стояли у всех в глазах. Голос Лиды летел ввысь и взвивался, как ангел.
– Что это, Аня, как будто что-то знакомое поют? – И профессор быстро направился в столовую. Ангельский голос встретил его словами:
– «…Но надеяся на милость…» – И он спешил на зов: «Но надеяся на милость…»
Анна Петровна сошла вниз тихо и медленно и незаметно прикорнула в углу, где, бывало, сиживал мистер Сун. Миссис Парриш теперь уже определенно избегала принимать участие в подобных собраниях. Мадам Климова была готова бежать вниз, но вспомнила, что она – в папильотках. Она быстро их раскручивала, подкалывая волосы перед зеркалом, но подоспела в столовую только к самому концу.
– Откуда эта ария? – спросила она, не замечая, что ее вопрос вызвал всеобщее изумление.
Надо сказать, что мадам Климова относилась к тому классу сторонников старой России, кто не часто ходит в церковь. Такие люди обычно придут в церковь после начала службы и уйдут до ее конца, успев все же перездороваться со всеми знакомыми и сообщить кой-какие новости. У нее была и общая для этой группы манера креститься, как бы не то смахивая пыль с лица и груди, не то обвеваясь веером. На колени она не опускалась никогда, от этого потом болели ноги. Однако она считала себя сугубо религиозной и вправе поучать других, объясняя значение церкви при случае. Учителя этого типа обычно не знают церковной службы, этим и объясняется ее вопрос, откуда была эта ария.
Не получив ответа, она обернулась к Лиде:
– Жаль, что ты – не моя дочь. Давно бы пела на сцене. Тут в кабаре «У Петрушки» хорошее дают жалованье. Аккомпанемент – гитара гавайская и балалайка.
Вдруг резкий повелительный звонок раздался у входной двери, еще один и опять и опять – все громче и резче.
– Боже, кто это так звонит? – воскликнула Лида.
А звонок, очевидно испортившись от грубого обращения, звонил уже не переставая, и казалось, стены дрожали от его звуков.