– Ты сердита сегодня, Ама?

– Что ж, когда я сержусь, я работаю лучше.

– Но что с тобой?

– Я огорчаюсь. – Она ниже наклонила голову и стала шить с такой быстротой, что ее игла сломалась надвое.

– Постой, Ама, – уговаривала Бабушка, – отдохни немного. Поешь. Отложи работу. Посиди спокойно.

– Я не могу сидеть спокойно. Я огорчаюсь.

– О чем ты так волнуешься?'

– Об одной монашке. О той самой, которую я больше всех не люблю.

– Но это нехорошо. Как это так – вдруг не любить сестру монашку.

– А вот и не люблю. Эта сестра Агата как увидит меня, то и начинает размышлять вслух – христианка я или нет. Она посмотрит на меня кротко и скажет обязательно что-нибудь неприятное, и чем неприятнее, тем лучше у ней голос: «Сестра Таисия, – она скажет, – помнишь ли ты, что имеешь бессмертную душу? Старайся ее спасти». Потом вздохнет глубоко и скажет: «Работай с миром! Я помолюсь о тебе!» – «Что ж, – я как-то ответила ей, – давай вместе читать «Отче наш» наперегонки. Я прочитаю три раза, пока ты успеешь прочитать один раз». А она закачала головой: «Вот, вот… Это я и имею в виду».

Ама стала сердито почесывать в голове тупым концом иголки. Потом спохватилась:

– Я не должна этого делать. «Оставь голову в покое. Забудь, что у тебя есть голова», – сказала бы сестра Агата.

Ама вздохнула и продолжала рассказ о своем огорчении.

– Вот что случилось. Сестра Агата была послана в деревню, в миссию, с поручением. И вот она исчезла – и туда не пришла, и сюда не вернулась. Ходят слухи, что она и еще другие католики захвачены хунхузами в плен. Может, их мучили, может, уже убили. Мать игуменья распорядилась: для всех нас добавочные молитвы о спасении сестры Агаты и о ее благополучном возвращении в монастырь.

– А тебе не хочется об этом молиться, – пыталась угадать «грешные мысли» Бабушка,

– Мне не хочется об этом молиться? – воскликнула Ама. Она даже подскочила на циновке. В ее взгляде появилось даже презрение к подобной недогадливости: – Я молюсь вдвое больше, чем приказано, я постничаю: да вернется сестра Агата! Разве я ела завтрак? А ведь были китайские пельмени. Я ем теперь раз в день, Мои колени болят от молитвы. «Иисус, – я прошу, – да вернется сестра Агата. Верни ее невредимой. Пусть ни один волос не упадет с ее головы. Пусть вернется в прекрасном здоровье!» Я и сейчас молюсь. Шью и молюсь. Видели – сломала иголку.

– Но чем же ты огорчаешься, если так молишься?

– Чем? Если ее убьют, она – мученица и святая. Для нее не будет чистилища. Сейчас же на небо! И она там станет рассказывать обо мне. Хуже еще, – Ама даже закачалась от огорчения, – как только она станет святой, я должна молиться ей, игуменья прикажет. Я буду стоять на коленях и молить: ''О, святая сестра Агата»… А она будет поучать меня сверху: «Сестра Таисия, не так молишься! Ну как тебя взять на небо!»

Она стала мрачно и быстро шить. Но, начав говорить, не могла остановиться.

– Всю мою жизнь, – зашептала она горьким шепотом, – всю мою жизнь я мечтала попасть туда прежде сестры Агаты. Пусть бы она жила сто лет. Я бы встретила ее у Небесных Ворот: «Это ты, сестра Агата? Долго же ты зарабатывала вход в Небесное Жилище! Что ты такое сделала? Тайный грех?»

Бабушка уже и не знала, как на это ответить.

– Ама, Ама! – сказала миссис Парриш, появляясь в дверях. – Как твои мысли? Лучше?

– Хуже, – мрачно ответила Ама. – Недавно я спросила одну сестру китаянку, которая мне очень нравится: «Что мне делать, если у меня грешные мысли?» Она ответила: «Молчи, и никто не будет знать. Тут тебя будут любить, и там (Ама показала иглою на потолок) у тебя нет свидетелей».

– А почему, Ама, ты просто не выйдешь замуж? – спросила миссис Парриш. – Ты говорила, что игуменья тебе советовала это же самое.

– А за кого я выйду? За язычника? – Нельзя. За протестанта? – Нельзя. За белого? – Не возьмет. А как вы думаете, сколько в Китае молодых китайцев, холостых и католиков? Я еще не встретила ни одного. Если он хороший католик, то он – монах. Значит, не жених. Но я тем утешаюсь: редко замужние женщины делались святыми. Девство ценится очень. Были святые, о которых только известно: молчали и не вышли замуж. Но молчать мне труднее, чем не выходить замуж.

– Кто выходит замуж? – спросила Лида, входя. – Ама, это вы выходите замуж? Вы очень любите своего жениха?

– Шт… Шт… – зашипела Ама в страхе и даже отшатнулась, как будто бы ад с его дымом и пламенем раскрылся у ее ног. – Мне запрещено думать о любви. Мне сказано: попробуй начать думать о любви – и ты уже не сможешь остановиться.

– Довольно, – сказала Бабушка. – Мы достаточно наговорились на сегодня.

– Из-за Амы у нас у всех появились дурные мысли, – смеялась миссис Парриш.