и Есенин,

и Уитмен, и Мусоргским охваченная сцена, и девственные линии Гогена. Мне нравится

и на коньках кататься, и, черкая пером,

не спать ночей. Мне нравится

в лицо врагу смеяться и женщину нести через ручей. Вгрызаюсь в книги

и дрова таскаю, грущу,

чего-то смутного ищу, и алыми морозными кусками арбуза августовского хрущу. Пою и пью,

не думая о смерти, раскинув руки,

падаю в траву, и если я умру

на белом свете, то я умру от счастья,

что живу. 1955 Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.

* * * Пора вставать... Ресниц не вскинуть сонных. Пора вставать... Будильник сам не свой. В окно глядит и сетует подсолнух, покачивая рыжей головой.

Ерошит ветер зябнущую зелень. Туманами покрыта вся река, как будто это на воду присели спустившиеся с неба облака.

И пусть кругом еще ночная тишь, заря с отливом розовым, нездешним скользит по непроснувшимся скворешням, по кромкам свежевыкрашенных крыш.

Пора, пора вглодаться и вглядеться в заждавшуюся жизнь. Все ждет с утра. Пора вставать... С тобой рассталось детство. Пора вставать... Быть молодым пора... 1950 Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.

ПЕВИЦА Маленький занавес поднят. В зале движенье и шум. Ты выступаешь сегодня в кинотеатре "Форум".

Выглядишь раненой птицей, в перышках пули тая. Стать вестибюльной певицей это Победа твоя?

Здесь фронтовые песни слушают невсерьез. Самое страшное, если даже не будет слез.

Хочешь растрогать? Не пробуй... Здесь кинопублика вся с пивом жует бутерброды, ждет, чтоб сеанс начался.

Публика не понимает что ты поешь, почему, и заодно принимает музыку и ветчину.

А на экране фраки, сытых красоток страна, будто победа - враки, или не наша она.

Эти трофейные фильмы свергшиеся, как с небес, так же смотрели умильно дяденьки из СС.

Нас не освободили. Преподнесли урок. В этой войне победили ноги Марики Рокк. 1951 Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.

ОЖИДАНИЕ В прохладу волн загнав стада коров мычащих, сгибает стебли трав жара в застывших чащах.

Прогретая гора дымится пылью склонов. Коробится кора у накаленных кленов.

Изнемогли поля, овраги истомились, и солнцу тополя уже сдались на милость.

Но все-таки тверды, сильны и горделивы чего-то ждут сады, и ждут чего-то нивы.

Пусть влага с высоты еще не стала литься, но ждут ее сады, и ею бредят листья.

Пускай повсюду зной, и день томится в зное, но все живет грозой, и дышит все грозою. 1951 Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.

ВАГОН Стоял вагон, видавший виды, где шлаком выложен откос. До буферов травой обвитый, он до колена в насыпь врос. Он домом стал. В нем люди жили. Он долго был для них чужим. Потом привыкли. Печь сложили, чтоб в нем теплее было им. Потом - обойные разводы. Потом - герани на окне. Потом расставили комоды. Потом прикнопили к стене открытки с видами прибоев. Хотели сделать все, чтоб он в геранях их и в их обоях не вспоминал, что он - вагон. Но память к нам неумолима, и он не мог заснуть, когда в огнях, свистках и клочьях дыма летели

мимо

поезда. Дыханье и 1000 х его касалось. Совсем был рядом их маршрут. Они гудели, и казалось они с собой его берут. Но сколько он не тратил силы колес не мог поднять своих. Его земля за них схватила, и лебеда вцепилась в них. А были дни, когда сквозь чащи, сквозь ветер, песни и огни и он летел навстречу счастью, шатая голосом плетни. Теперь не ринуться куда-то. Теперь он с места не сойдет. И неподвижность - как расплата за молодой его полет. 1952 Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.

МОРЕ "Москва - Сухуми"

мчался через горы. Уже о море

были разговоры. Уже в купе соседнем практиканты оставили

и шахматы

и карты.

Курортники толпились в коридоре, смотрели в окна:

"Вскоре будет море!" Одни,

схватив товарищей за плечи, свои припоминали

с морем встречи. А для меня

в музеях и квартирах оно висело в рамках под стеклом. Его я видел только на картинах и только лишь по книгам знал о нем.

И вновь соседей трогал я рукою, и был в своих вопросах