Надо признать, ей повезло, что Холфорд изволил обратить на нее внимание, невзирая на некоторые сложности ее биографии.

Будучи подданной британской короны, она родилась в Вест-Индии, на берегу Карибского моря. Все годы, вплоть до прошлой весны, она жила там. В Англии оказалась только после смерти матери, и не по своей воле. Она была вынуждена подчиниться находящимся в Лондоне членам своего разделенного семейства — тяжелобольному деду-виконту и свирепой, как настоящий дракон, двоюродной бабке, которая взяла на себя труд обеспечить ей пребывание в столице и вывести в свет.

Именно во время своих выходов Рейвен поняла со всей отчетливостью, как важно для человека быть причастным к определенному кругу, даже если не питаешь к нему особых симпатий. Быть вне всякого круга гораздо хуже.

К ее удивлению и удовлетворению, первый же ее светский сезон завершился триумфом: появилось несчетное число поклонников. Она получала множество предложений руки и сердца, а также и менее пристойные. Отваживать всех кавалеров, не оскорбляя их при этом, ей помогали природный ум и такт. Впрочем, не всегда это удавалось, что и привело к истории, которую вам предстоит услышать.

Многое было для нее ново, интересно, даже приятно. Однако она не могла не понимать, что, родившись в семье, отягощенной скандальным прошлым — пускай иные и не знают об этом или успели позабыть, — она не может рассчитывать войти на равных в круг избранных, если не примет их правила игры.

Главным ее недостатком — так она считала — было отступление от общепринятых традиций. Ведь родилась она и воспитывалась на острове Монтсеррат в условиях почти полной свободы от всяческих условностей, в том числе и кастовых. Девочка-сорванец, она с ватагой таких же, как сама, мальчишек и девчонок по целым дням не вылезала из моря, играла в пиратов, бегала взапуски по горячему прибрежному песку. Даже имя у нее было необычным — она его получила за иссиня-черный словно вороново крыло цвет волос, а еще в память об одном из испанских предков своего подлинного отца [1] .

Но сейчас, в Англии, ей следует забыть о своей привычке к полной свободе, умерить излишнюю резвость, стать более сдержанной, подчиняться правилам этикета, или как это тут называется.

Отдушиной для ее бьющей через край энергии стали утренние верховые прогулки в парке, когда она пускала коня бешеным галопом. Другим средством для выхода бушующей молодой силы сделались фантазии с непременным участием загорелого красавца похитителя-пирата. И хотя он был всего лишь иллюзией, оставляющей после себя ощущение жгучей неудовлетворенности и разочарования, она была уверена, что этот призрачный пират сумеет утолить ее душевный и телесный голод во много раз лучше, нежели вполне реальный муж-герцог…

Рейвен содрогнулась, внезапно ощутив прохладу зимнего утра. Решительно подавив в себе дурные предчувствия, она поднялась с постели, так и не притронувшись к еде. Сейчас бы самое время оседлать коня, но сегодня совсем иное утро — надо плестись к венцу. Боже мой!..

Она уже накинула халат, когда в дверь снова постучали. К ее удивлению, в комнату вплыла сама Кэтрин, леди Далримпл, ее двоюродная бабушка, а проще говоря, тетка. Импозантная особа — высокая, элегантная, с приятными чертами лица и красивыми белыми волосами, придававшими ей величественный вид.

— Что-нибудь случилось? — обеспокоенно спросила Рейвен, потому что никогда еще за все время пребывания в Лондоне тетушка не являлась к ней в столь ранний час.

Леди Кэтрин изобразила на лице улыбку.

— Абсолютно ничего. Просто я принесла тебе свадебный подарок. — Она протянула небольшую коробку. — Это принадлежало твоей матери. Думаю, Элизабет не возражала бы, чтобы она оказалась у тебя.

Рейвен почувствовала укол в сердце при упоминании имени матери. Она открыла коробку и не могла сдержать восхищенного возгласа: там находились ожерелье из чудесного жемчуга и такие же серьги, ярко блестевшие даже в полумраке комнаты. Наверняка все это стоило немалых денег.

Рейвен перевела взгляд на тетушку Кэтрин: с чего она так расщедрилась? Даже улыбается. До этой поры ее отношение к молодой родственнице было весьма прохладным, если не сказать неприязненным.

Леди Далримпл сочла нужным ответить на невысказанный вопрос в глазах Рейвен.

— По правде говоря, — сухо произнесла она, — я до последней минуты сомневалась, что такой день, как сегодняшний, когда-либо наступит в твоей жизни. Но он все же пришел, и я отмечаю его этими драгоценностями, оставленными у меня твоей матерью, когда та вынуждена была покинуть Англию.

В голосе говорившей звучало осуждение, не утратившее своей силы даже за прошедшие двадцать лет.

— Ее поведение тогда было в достаточной степени вызывающим, — продолжала она, — что выразилось и в том, что Элизабет не пожелала ни взять этот жемчуг, ни продать за немалую цену. Зато теперь, в день своей свадьбы, его можешь надеть ты.

— Спасибо, тетя, — бесстрастно ответила Рейвен. — Я надену его.

Леди Далримпл молча повернулась и направилась к двери, но, прежде чем выйти, еще раз взглянула на племянницу и, слегка приподняв изящную правую бровь, произнесла: