Шрифт:
– Бросьте, это у голубей такая жизнь. А человек, он может выбирать. Поэтому и ошибиться страшно...
– И все-таки времена Шекспира прошли.
– А настоящая любовь и во времена Шекспира была редкостью. Иначе он не сочинил бы Ромео и Джульетту.
– Но ведь ошибаются люди. Самые умные, самые честные и те ошибаются.
– Что и говорить, материя тонкая. Тут и в другом человеке нельзя ошибиться и в себе. А ведь о себе мало кто правду знает. Слишком близко предмет расположен, не видно...
– Послушайте, я все-таки хотел бы знать, для чего приходил этот тип?
– Лева Махаев?
– Да. Вы говорили, что он вам неприятен.
– Ну его к черту!
– А вы не хотели бы мне обо всем этом рассказать?
– Не хотел бы. Но могу. Тем более что об этом на собрании речь пойдет.
– Когда?
– Сегодня, после четырех.
– Стоп. Одну минуточку. Давайте так. Покончим с вашей биографией и перейдем к текущему моменту.
– Закуривайте!
– Что вы можете рассказать о своем детстве? Вы, конечно, были пионером?
– Да, был.
– А потом?
– Потом со шпаной связался.
– В каком смысле?
– После войны хулиганья было много. Да и район у нас такой.
– То есть вы хотите сказать, что участвовали в борьбе с нарушителями общественного порядка?
– Нет, я у них на атасе стоял.
– Вот как... И чем же вы занимались вместе с этой, как вы говорите, шпаной?
– Курили, дрались, яблоки воровали со склада...
– Но потом вы преодолели дурные влияния?
– Вроде бы преодолел.
– Каким же образом?
– Опротивело все это... То есть я вдруг представил себя на месте тех, кого мы били, над кем издевались...
– Вам это свойственно?
– Что именно?
– Переживать за других.
– Не знаю. Сколько можно было дурака валять...
– Мы беседуем уже сорок минут, а я все не могу нащупать, как бы получше выразиться, стержень вашего характера, формулу поведения, что ли... Для хорошего очерка нужен толчок.
– Это уж ваша забота.
– Ну, а как вы относитесь к спорту?
– Ничего отношусь.
– Сами занимались спортом?
– Да, боксом. Выступал в полутяже.
– По какому разряду?
– Я был кандидатом в мастера.
– Почему же не стали мастером?
– У меня были повреждены лицевые связки.
– И это заставило вас бросить бокс?
– Понемногу я работал до последнего времени, а зимой буду тренировать заводскую команду... Кофе не хотите больше? Тогда я убираю все это.
– Среди обывателей бытует мнение, что бокс - это варварская забава, нечто вроде испанской корриды. Что вы на это скажете?
– Так оно и есть. Или примерно так. Видно, я тоже обыватель.
– Вы считаете бокс грубым видом спорта?
– Да уж куда грубей.
– А как же эстетическая сторона бокса, торжество интеллекта и воли над грубой силой? Зрители предпочитают...
– У меня бывали такие минуты, когда хотелось вытаскивать зрителей одного за другим на ринг и нокаутировать по очереди.
– Значит, вы разделяете мнение тех мам и пап, которые вообще запретили бы этот вид спорта, будь их воля?
– Этого я не говорил. Если они хотят, чтобы вечером нельзя было выйти на улицу, чтобы хулиганы приставали к девушкам, а хилые кавалеры в страхе ретировались,- пускай запретят бокс.
– То, что вы говорите, противоречиво. Какие же цели вы преследовали, надевая перчатки?
– Я хотел, чтобы меня научили драться по-настоящему.
– Вы любите драться?
– Это моя страсть.
– Нет, я серьезно спрашиваю.
– Если ко мне, или к моей жене, или к кому угодно привязался пьяный дурак, то что я должен делать? Звать милицию, спасаться бегством, проводить на месте идейно-воспитательную работу? В газетах пишут, что все блатные трусы. Да ничего подобного. Сказка для хилых мальчиков в очках. Вот и надо быть уверенным, что можешь послать пьяного хама на пол с любой позиции.
– Конечно, вы правы, милиционер не всегда оказывается рядом.
– Вот я и говорю. А мы-то, мужики, на что?
– То есть вы занимались боксом для того, чтобы овладеть навыками?
– В общем, да.
– И не жалеете о том, что бросили ринг?
– Я же сказал, что зимой начну тренировать ребят.
– Да, но вы уже не станете чемпионом.
– Я к этому не стремился. Мне не очень-то нравится бокс. На ринге ты иногда ненавидишь того, с кем работаешь, и зрителей тоже, и судью. А я не хочу никого ненавидеть без причины.