Порка состоялась около пяти часов.

Мы с доктором пришли в канцелярию.

В сенях, широкие двери которых были открыты на двор, стояла "кобыла", лежали две аккуратно связанные вязанки длинных, аршина в два, розог.

– Доктор! Доктор!
– заговорили по тюремному двору, и перед открытыми дверями сеней моментально образовалась толпа арестантов.

В тусклой и хмурой канцелярии по стенке стояло семь человек. В дверях с плетью стоял палач.

Было тяжело, хмуро и страшно.

– Подходи.

Первым подошел Васютин Иван, молодой парнишка, бродяга, не помнящий родства, - тридцать розог.

За ним шли двое кавказцев, потом еще один русский, бежавший из сибирской тюрьмы. Все - приговоренные к телесному наказанию по суду.

Сначала читали приговор, причем все в канцелярии вставали.

Затем шло освидетельствование, опрос, подвергался ли раньше телесным наказаниям, доктор писал акт освидетельствования.

Приговоренному подали бумагу:

– Грамотный? Подпиши!

– Что это?
– спросил я.

– Расписка, что получил телесное наказание.

– Зачем?!

– Такой порядок.

Русские были оба грамотны и расписались, при чем у Васютина буквы распрыгались вверх и вниз на полвершка друг от друга.

Рука его не дрожала, а ходуном ходила.

Татары долго не понимали, что от них требуется, им разъяснили через переводчика-арестанта, - тот с ними очень долго разговаривал, махал руками, о чем-то спорил и, наконец, говорил:

– Неграмотная она, вашескибродие!

Это тянулось ужасно, мучительно долго.

– Раздевайся!
– кричали татарину.
– Слышишь ты, раздевайся! Переводчик, да скажи ему, чтоб он раздевался! Что ты стоишь, как болван?

Переводчик начинал говорить, кричать, махать руками, приседал даже зачем-то. Кавказец смотрел хмуро, недоверчиво, отвечал односложно, мрачно.

– Раздевайся!
– кричали ему все и показывали жестами, чтобы снимал рубаху.

Кавказец, наконец, медленно разделся.

Доктор подходил к нему с трубочкой и молоточком. В глазах кавказца светилось недоверие и страх. Он пятился.

– Да не пяться ты, черт! Не пяться, говорят тебе!

Кавказец пятился.

– Переводчик, болван, что ты стоишь, как тумба? Объясни ему, что я ему ничего не сделаю!

Переводчик опять принялся кричать, жестикулировать, приседать. Кавказец слушал его недоверчиво, косился на доктора, - которого он принимал за палача, что ли, - и вдруг сказал что-то коротко и односложно.

Переводчик с отчаянием всплеснул руками.

– Что он говорит?

– Спрашиват трубочка у тебя зачем, вашискобродие!

Доктору пришлось положить трубочку и молоточек, чтобы выслушать, наконец, кавказца.

И на все это смотрел с улыбкой только один длинный поселенец Бардунов.

– Неосновательный народ!
– заметил он, когда очередь дошла до него. Порядку не знают.

– Раздевайся!

– Не имею надобности, ваше высокоблагородие. Всем здоров. Только беспокоить вашу милость занапрасно.

– Раздевайся, говорят тебе. Телесным наказаниям раньше подвергался?

– Ни в жисть, ваше высокоблагородие. Впервой!

– Потри его.

Надзиратель потер его тело суконкой. Тело покраснело, и на нем ясно выступили полосы - следы прежних наказаний.

– Что ж ты врешь! Драли?

– Запамятовал, ваше высокоблагородие... Я этих самых розог, ваше высокоблагородие, ни есть числа при господах смотрителях принял.

Было очевидно, что этот поротый и перепоротый арестант "валяет шута для храбрости".

Его товарищ мрачно отвечал:

– Здоров. Скорее бы. Волы не кормлены. Раздевайся еще! На-те. Смотрите. Жисть! Драли. Много. Сколько, запамятовал. Не упомню. Нешто у меня тем голова занята? Осмотрели? Слава Богу? Нельзя ли нас первыми? Там хозяйство.

Осмотренные одевались, но штанов не подвязывали, а поддерживали их руками.

– Все. Ну, ступай!

Хрусцель стал у кобылы. Арестанты, переваливаясь, путаясь в полуспущенных штанах, вышли в сени.

– Бардунов, покажи удаль!
– крикнул кто-то со двора.

Стоявшие толпой арестанты оглянулись:

– Молчи ты, сволочь!

Все стали по местам.

Я стоял рядом с доктором, у него лицо шло пятнами.

– Васютин Иван!

Молодой паренек подошел к "кобыле".