И он принимается рассказывать про известь, которой "присыпали народ", и про тех, заживо похороненных, которых он не видал, но зато "народ видел".

Вот еще интересный сахалинский тип.

Держится молодцом. Одет щеголевато. Лицо жульническое. Выражение на лице: "готовый к услугам".

Черный "спинжак". Штаны заправлены в высокие крепкие сапоги. На шее красный шарф. Выправка бывшего солдата.

Сослан за вооруженное сопротивление полиции. Был в Москве в каком-то трактире, - при том с отдельными кабинетами, - приказчиком. Что там делалось, в этих "отдельных кабинетах".
– Господь его знает. Но когда нежданно ночью явилась полиция, - он пошел на все, чтобы не допустить полиции до "кабинетов". Запер дверь, стрелял, когда ее выломали, из револьвера.

Теперь отбыл каторгу и числится поселенцем. Целые дни вы его видите только на улице, ничего не делая. На вопрос, чем занимается, говорит:

– Так... Торгую...

Когда мне нужно познакомиться поближе с кем-нибудь из наиболее темных личностей, - он для меня неоцененная протекция.

Как он прикомандировался ко мне, я даже и объяснить не могу. Не успел я ступить на пристань, - он вырос передо мною, словно из-под земли, с своим вечным выражением:

"Готовый к услугам"...

Не успеваю я сказать, что мне нужно, он летит со всех ног.

Лошадь нужно, - ведет лошадь. Квартиру отыскать, - пожалуйте, несколько квартир. На лице готовность оказать еще тысячу услуг. Каких безразлично. Ни добра ни зла нет для этого человека, "готового служить" чем угодно и как угодно.

Куда бы я ни пошел, я всюду наталкиваюсь на него. Выхожу утром из дома, - как столб стоит у подъезда. Возвращаюсь вечером, - в темноте вырастает силуэт.

– Не будет ли каких приказаний назавтра?

– Да объясни ты на милость: чего тебе от меня нужно. Что ты ко мне привязался.

– Ваше высокобродие, явите начальническую милость. Так что, как вы со всеми господами начальниками знакомы, вам ни в чем не откажут...

– Ну, к делу.

– Билет на выезд на материк. На постройку.

То есть на постройку Уссурийской железной дороги, которая строится каторжными с острова Сахалин.

– Когда еще в "работах" был, я на дороге находился, работал всегда усердно, исправно. Начальство мною было довольно. Ваше выскобродие, явите такую вашу начальническую милость...

И после этого вечный припев при каждой нашей встрече:

– Господи. Работал. Вегда были довольны. И теперь должон на Сакалине пропадать...

Замечаю, однако, что более порядочные поселенцы от моего чичероне, уссурийского труженика, что-то сторонятся.

Спрашиваю как-то у моего кучера, мальчишки из хорошей поселенческой семьи, присланной сюда "за монету"*:

– Слышь-ка, что этого, черного, высокого, все как будто чураются.

_______________

* За выделку фальшивой монеты.

– Не любит его народ, - нехотя отвечает мальчишка.

– А за что?

– Кто ж его знает... На дороге там, что ли... палачом был... вот и чураются...

Вот что называется на Сахалине "работой". И вот на какие работы просится уссурийский труженик.

– Ты что ж?
– спрашиваю его.
– Ты мне прямо говори. Я теперь знаю. Ты в палачи хочешь поехать наниматься?

– Так точно.

И смотрит на меня такими ясными, такими светлыми глазами.

Словно речь идет о самом, что ни на есть почтеннейшем труде.

О, эта сахалинская улица. Какие встречи на ней!

Надо было мне повидать сахалинскую "знаменитость", палача Комлева.

Отыскал дом, где он временно приютился.

– Подождите, сейчас придет, - сказала мне хозяйка каторжанка, отданная в сожительницы.

И в комнату вошел Комлев с ребенком на руках.

Комлев явился в пост "на работу", прослышав, что в тюрьмах предстоит повешенье. А "в ожидании работы" нанялся... у поселенки нанчить детей.

Разве не истинно каторжным веет от таких ежесекундных встреч на посту Александровском, от этих на каждом шагу попадающихся на глаза картин нищеты и крайнего падения?

II

Мы на главной улице Александровского. Если бы не серые халаты, не арестантские "бушлаты" пешеходов, смело можно было бы вообразить себя на какой-нибудь Миллионной или Дворянской улице маленького городка средней полосы России. Широкая немощеная улица. Тротуары, по которым сделаны дощатые мостики. Палисаднички, в которых прозябают жалкие деревца. Одноэтажные деревянные домики.

Каменных зданий на главной улице два: очень красивая часовня, построенная в память избавления Государя Императора от угрожавшей опасности во время путешествия по Японии, в бытность Наследником Цесаревичем, и здание метеорологической станции, где помещается также и школа.