Это мне и Томилин на Сахалине говорил:

– Такой уговор, действительно, был. Недотрога, ведь, белоручка "пан", - одно слово. Мразь!

Вечером, в назначенный день, Каминкер отперла дверь на черную лестницу, и в кухню вошли Львов, Томилин, Луцкер в мужском платье, Томилин не отпускал Луцкер от себя ни на шаг, - и Павлопуло "с необходимыми инструментами".

Лившиц еще не спал. Компания осталась ждать в кухне. Пили водку "для храбрости" - все, кроме Павлопуло. Он боялся, чтоб его не опоили.

Злой, жестокий, необузданный Томилин пьянел, ожидание раздражало его, и Павлопуло начал беспокоиться и предупреждал:

– Так помните, чтоб без глупостей!

– Ладно! Сказано! Молчи уж!

Каминкер сходила, послушала:

– Кажется, заснул. Тихо.

Ее, как было условлено, связали, завязали ей рот, положили в постель и пошли.

Павлопуло должен был вскрывать кассу. Львов, Томилин, Луцкер - стоять настороже. Если Лившиц проснется, кинуться, связать, завязать рот, - но и только.

Тихонько вошли они в комнату, где стояла касса. В соседней комнате, в спальне Лившица, был свет.

Старик лежал в постели и читал книгу.

Грабители притаились.

Так прошло несколько минут. Луцкер, Томилин, Львов, Павлопуло стояли, не смея дышать. А старик преспокойно читал.

– Словно несколько часов прошло! Дышать было трудно, - говорит Павлопуло.

Как вдруг Томилин не выдержал. Кинулся в спальню, за ним кинулся Львов.

У Павлопуло подкосились ноги.

Старик только поднял голову, не успел даже вскрикнуть. Томилин накинул веревку. Львов схватился за другой конец. Дернули. Хрипение. Старик был мертв.

Когда Томилин повернулся к Павлопуло:

– Такого лица я еще никогда не видывал!
– говорит пан.

Он кинулся к двери.

Львов загородил было ему дорогу.

– А касса?

Павлопуло выхватил револьвер:

– Башку вдребезги!

Верзила отшатнулся, и Павлопуло "был таков".

– Мы все тогда испугались!
– говорит Львов.

Томилин был страшен. Он "вошел в сердце". Придя в кухню, сел на связанную Каминкер и, когда та заворочалась, дал ей такого тумака по голове, что она потеряла сознание.

Луцкер и Львов дрожали:

– Думали, всех убьет!

Томилин кричал, "рычал, как зверь", сквернословил, ругался, пил водку.

Луцкер на коленях молила:

– Да успокойся ты! Успокойся!

Насилу "отдышался".

Так происходило убийство.

– В этакую глупость впутался! С такими мерзавцами связался!
– бил себя по голове, как-то в разговоре на Сахалине, Павлопуло, и в словах его звучало отчаяние неподдельное.
– А? В убийство попал. В убийство, когда я имею свою специальность!

Присяжные не дали веры Павлопуло, он был осужден за убийство с заранее обдуманным намерением, наравне с Томилиным и Львовым.

Павлопуло только пожал плечами и поблагодарил своего защитника по назначению, теперь уже покойного присяжного поверенного Ваховича:

– Благодарю вас за защиту. А что меня осудили, вина не ваша! Не поняли нас с вами господа присяжные заседатели!

Таков "пан".

Павлопуло был неуловим для меня на Сахалине. Придешь в Александровскую "вольную" тюрьму.

– Здесь Павлопуло?

– На работе. На паровой мельнице.

Идешь туда.

– Ушел Павлопуло.

Отыскивал его утром, вечером - никак не мог увидеть.

Однажды я бродил по тюрьме, как вдруг на меня бросился, - буквально, бросился, - какой-то кавказец, сосланный за многократные убийства: родовая месть. Он на что-то жаловался, подавал прошение, не получал ответа, и теперь требовал его от меня!

– Атвэчай!

Я напрасно убеждал его, что я не начальство. Кавказец ничего знать не хотел:

– Как нэ начальство? Зачэм нэ начальство? Драть всэ начальство, жалоба правая разбирать, - нэт начальства?!

Глаза горят:

– Атвэт давай! Два гуда ждэм. Булше ждать не жэлаем.

Вдруг чья-то сильная рука отстранила кавказца.

– А вот постой, я с ним поговорю по-своему.

Передо мной стоял, руки в боки, здоровенный молодой каторжанин, кожаный картуз набекрень, рубаха-косоворотка с "кованым", вышитым воротником. Халат едва держится, накинут на одно плечо. Вид типичного "Ивана". Это был тюремная знаменитость А. "Иван", не "спускавший" самому Патрину*.