Полуляхов с Пирожковой жили в одном из южных городов, а Казеев разъезжал по городам, высматривая, нельзя ли где поживиться. И вот однажды Полуляхов получил телеграмму от Казеева, из Луганска:

– Приезжай вместе. Есть купец. Можно открыть торговлю.

Арцимовичей погубил несгораемый шкаф, который вдруг почему-то выписал себе покойный Арцимович.

Покупка несгораемой кассы вызвала массу толков в Луганске. Заговорили об огромном наследстве, полученном Арцимовичем:

– Иначе зачем и кассу покупать? Все обходились без кассы, а вдруг касса!

Луганск определил точно и цифру наследства семьдесят тысяч.

Эти слухи дошли до Казеева, приехавшего в Луганск пронюхать: "Нет ли здесь кого", и он немедленно "пробил телеграмму" Полуляхову.

Все благоприятствовало преступлению.

Арцимовичи как раз рассчитали горничную. И это в маленьком городе сейчас же сделалось известно приезжим. Полуляхов подослал к ним Пирожкову. Те ее взяли.

– А Пирожкова для меня была готова в огонь и в воду.

Пирожкова служил горничной у Арцимовичей, а Полуляхов и Казеев жили в городе, как двое приезжих купцов, собирающихся открыть торговлю.

Было ли это убийством с заранее обдуманным намерением, или просто, как часто бывает, - грабеж, неожиданно сопровождающийся убийством?

– Не надо неправду говорить. Я сразу увидел, что без "преступления" тут не обойтись: очень народу в доме много. Казеев не раз говорил: "Не уехать ли? Ничего не выйдет!" Да я стоял: "Когда еще 70 тысяч найдешь?" говорит Полуляхов.

Пирожкова часто потихоньку бегала к Полуляхову:

– Барин деньги считает. Когда в кассу идет, двери закрывает! Я было раз сунулась, будто, зачем-то, а он как зыкнет: "Ты чего здесь шляешься? Пошла вон!" Видать, что денег много, и кухарка и дворник говорят, что много. Ключи всегда у барыни. Ложатся, - под подушку кладут.

Хозяев Пирожкова ругала:

– Барыня добрая. А барин не приведи Бог. Что не так, кричит, ругается. Уже я целый день бегаю, стараюсь, а он все кричит, все ругает нехорошими словами, и безо всякой причины.

– И у меня от этих рассказов кровь вскипала!
– говорит Полуляхов.
– Я сам никогда этими словами не ругаюсь...

От Полуляхова, действительно, никто в тюрьме не слыхал неприличного слова.

– Не люблю и тех, кто ругается!

Я часто наблюдал это над типичными, "настоящими" преступниками. Беда, если кто-нибудь из них обладает какой-нибудь добродетелью. Они требуют, чтобы весь мир обладал непременно этой добродетелью, и отсутствие ее в ком-нибудь кажется им ужасным, непростительным преступлением: "что ж это за человек?"

– За что же он людей-то ругает? Девка служит, треплется, а он ее ругает? Что меньше себя, так и ругает? Людей за людей не считает?

Полуляхов расспрашивал всех, что за человек Арцимович, и с радостью, вероятно, слышал, что это - человек грубый.

В сущности, он "распалял" себя на Арцимовича. Полуляхов, быть может, боялся своей доброты. С ним уже был случай. Вооруженный, он забрался однажды ночью в квартиру, с решением убить целую семью.

– Да жалость взяла. Страх напал чужие жизни нарушить. За что я невинных людей убивать буду.

И ему надо было отыскать "вину" на Арцимовиче, возненавидеть его.

– Ну, а если бы и Пирожкова и все говорили, что Арцимович человек добрый, убил бы его?

– Не знаю... Может быть... А может, и рука бы не поднялась...

– Ну, хорошо. Арцимович был человек грубый. Но ведь другие-то были люди добрые... Их-то как же?

– Их-то уж потом... Когда в сердце придешь... Одного убил, и других нужно... А с него начинать надо было.

Накануне убийства, вечером, Полуляхов бродил около дома Арцимовичей:

– Думал, в щелку в ставни загляну, сам все-таки расположение комнат увижу.

В это время из калитки вышел Арцимович.

Я спрятался.

Увидав мелькнувший во тьме силуэт, Арцимович крикнул:

– Что это там за жулье шляется?

И выругался нехорошим словом.

Думал ли он, что в эту минуту в двух шагах от него его убийца, что этому колеблющемуся убийце нужна одна капля для полной решимости.

– Ровно он меня по морде ударил!
– говорил Полуляхов.
– Задрожал даже я весь. Ведь не знает, кто идет, зачем идет, а ругается. Оскорбить хочет. Возненавидел я его тут, как кровного врага.

Полуляхов вернулся с этой рекогносцировки с решением убить Арцимовича и не дальше как завтра.

– Теперь мне это ничего не стоило.

Пирожкова познакомила еще раньше дворника Арцимовичей с Полуляховым и Казеевым.

Казеев, все еще предполагавший, что готовится только кража, "закидывал удочку", не согласится ли дворник помогать. Тот поддавался.

– Мне всегда этот дворник противен был!
– говорил Полуляхов.
– Ну, мы чужие люди. А ему доверяют во всем, у людей же служит, и против людей же, что угодно, сделать готов: только помани. Народец!