– Это будет вам!

И было что-то в этой заботливости и трогательное и печальное.

– Словно вы, господа, на казнь ее везете и последние минуты ей усладить хотите!

– А на что же мы ее везем?!

Уроженцы острова Сахалин

Одно лицо, посетив пост Корсаковский, на юге Сахалина, захотело непременно увидеть:

– Уроженца острова Сахалина.

Ему привели двадцатилетнего парня, и "лицо" торжественно, всенародно расцеловало этого "уроженца".

Я не знаю, что именно привело его в такой восторг.

Он целовал, я полагаю, не этого несчастного парня, - он целовал еще более несчастную идею о "сахалинской колонии".

Перед ним было живое олицетворение этой идеи, - свободный житель Сахалина, не привезенный сюда, а здесь родившийся, здесь выросший.

Я видел много этих "живых воплощений идеи колонизации".

Я видел уроженцев острова Сахалин на свободе, видел их в подследственных карцерах, видел в тюрьмах, отбывающими наказание за совершенные преступления, - и не скажу, чтобы они приводили меня в особый восторг.

Я рассказывал уже, как отыскивал палача Комлева, закончившего уже свою деятельность, числящегося в богадельщиках и пришедшего в пост Александровский "на заработок", предвидевши казнь.

– А вон, ваше высокоблагородие, - сказали мне, - изволите видеть на конце улицы махонькую избушку. Туда и отправляйтесь. Он там у польки нанялся детей нянчить. Вешать да за детьми ходить, - больше ни на какую работу он, старый пес, и не способен!

В маленькой избушке возилась около печки рослая, здоровая баба! По углам пищали трое ребятишек.

– Посидите тут. Комлев с самым махоньким в фонд (казенная лавка) пошел. Сейчас будет.

"Полька", крестьянка Гродненской губернии, отбывает еще каторгу.

Она пришла сюда, - бабы особенно не любят сознаваться в преступлении, - "по подозрению в убийстве мужа".

– Потому и подозрение упало, что меня за него силком замуж выдали, а за мной другой прихлестывал. Ну, на нас и подумали, что мы "пришили".

В каторге она выучилась говорить, - не на русском, а на каторжном языке.

– Меня сюда послали, а с которым я была слюбившись, слышно, в Сибири. Вот и живу.

– А дети чьи? Из России привезла?

– Зачем из России.
– Дети - здешние. Эти двое, старшенькие, от первого сожителя. Поселенец он был, потом крестьянство получил, на материк ушел. А меньшенький, которого Комлев нянчит, - теперешнего сожителя. Кондитер он. Через месяц ему срок поселенчества кончается, крестьянство получит, тоже на материк уйдет.

– Ну, а вот этот от кого?

– Этот? А кто же его знает!

– Ну, а когда кондитер твой на материк уйдет, тогда ты что же с детьми-то делать будешь?

– А другого сожителя дадут.

Так "отбывает каторгу" эта женщина, когда-то не вынесшая жизни с нелюбимым мужем, и теперь переходящая от "сожителя" к "сожителю" с тупым, апатичным видом.

В это время в избушку вошел Комлев.

На руках, которые привыкли драть и вешать, он бережно нес годовалого ребенка.

Я отложил беседу с ним до другого раза.

Палач с ребенком на руках...

– Зайди ко мне завтра... Только без ребенка!

Что будет потом с этими детьми, которые родятся от сожителей, по окончании поселенчества уезжающих на материк, которые родятся "кто его знает от кого" и растут здесь на руках палача?

Знаменитость "поста Корсаковского", и его "прелестница" - "молодая Жакоминиха".

Отец и мать Жакоминихи были ссыльно-каторжные. Она родилась на Сахалине.

Она ничего другого не видала, кроме Сахалина. Говорит на том же языке, на котором говорят в кандальных тюрьмах. И когда ей говорят, что есть другие страны, вовсе не похожие на Сахалин, она только с недоумением отвечает:

– Да ведь и там людей "пришивают" из-за денег!

Ее очень интересует вопрос:

– Правда, что в России не нужно снимать шапок перед чиновниками?

И это кажется ей очень странным.

Она знает только два сорта людей: чиновников и "шпанку".

У нее двое детей, которых она очень любит и на которых тратит все, что "добывает".

Детей она одевает, как "чиновничьих детей", - для себя ждет каторги, как чего-то самого обыденного.

Ведь в каторгу приговорят!