– А если одному нельзя, то и кричать одному не надо. Пусть все и кричат!

Грубоватый, тяжелый хохот. Снова все берутся, тянут – с ними и весело смеющийся Хаггарт.

– Это так! Это правда, – говорит он. – Ну, а я все-таки буду кричать. Эй, ровнее тяни! Крепче. Разом! Кто тянет канат, как мочалу из тюфяка?

Громче всех в этой стороне смеется над Хаггартом Филипп – хочет, чтобы услыхали его. И, кажется, Хаггарт услышал – оглянулся. Кажется, услышала и Мариетт – проносила к берегу пустую корзину и оглянулась. И с внезапностью человека, расточающего никому не нужную любовь, бросает свою девушку Филипп и быстро подходит к Мариетт:

– Не помочь ли тебе, Мариетт?

Женщина не оборачивается и не отвечает, но Филипп, продолжая говорить, идет за нею. И низкою зеленой полосою стелется отошедшее от берегов море, и как дым ладана, но улегшийся после жаркой молитвы, клубится голубой туман в извилинах скалистого берега. А те двое продолжают неторопливый обдуманный разговор:

– Так ты говоришь: Филиппа ударил угорь?

– Разве угорь? Нет, я сказал: его ударил скат.

Трубка вынимается изо рта:

– Так разве он не знает?..

А во все время, пока люди работают и смеются и говорят – сидит в сторонке, на невысоком камне, глубоко равнодушный и слегка пьяный Хорре. Камень невысок, и узловатый Хорре похож на краба, вылезшего погреться на солнце. Но и краб, пожалуй, не остался бы так равнодушен к человеческим делам, как Хорре: курит, сплевывает – разве только удивляется временами: как это они могут. Но когда слышит сильный голос Хаггарта, но когда видит проходящую мимо Мариетт – становится угрюм и угрожающ. И слабо ворочает тяжелыми клешнями.

– Ах, Нони, Нони! Я умный человек, но я ничего не понимаю в твоих поступках.

Проходят двое:

– В этом месте нет дна, говорят.

– Везде есть дно.

– Я сам не знаю, но так говорят. Говорят, что утонувшие в этом месте никогда не доходят до дна. Вероятно, они похожи на подводных птиц, как ты думаешь?

– А у неба есть дно?

– У неба есть. Давай смотреть. Сегодня такое хорошее небо.

Останавливается и задирает голову. Но второй дергает его за руку, и говорит угрюмо:

– Идем! Только у человеческого горя нет дна… Смотри туда, если хочешь.

– Хорошее утро!

– Хорошее утро.

Уходят, один угрюмый, другой веселый и беспечный – и равно ласкает небо их обоих. Медленно, красиво клонясь под тяжелой плетенкой, идет Мариетт и ей сопутствует теряющий голову Филипп.

– Ты слышишь, какой сильный голос у Гарта? – спрашивает Мариетт.

– Слышу, Мариетт.

– Не зови меня Мариетт. Гарт говорит, что некоторые люди умирают даже в двадцать лет – тебе не приходилось слышать? Тебе тоже двадцать лет.

– Да, уже двадцать, Мариетт.

– Или ты хочешь, чтобы я сама сделала это? – в гневе останавливается женщина.

– Для него?

– Да, для него. Зачем ты каркаешь мое имя, уверяю тебя, меня никогда не называли так. Никогда!

Филипп говорит вызывающе:

– Я выхожу в лодке один и всему морю кричу! Мариетт, Мариетт! Я целовал Мариетт!

Женщина окидывает его презрительным взором:

– Да, так говорят все.

– Ты знаешь, старик, – она гневно подходит к Хорре и бросает в него слова, как камни: – вот этот был моим женихом и целовал меня.

Филипп уходит, повторяя со смехом:

– Мариетт, Мариетт!

– Знаю, – угрюмо отвечает Хорре.

– Нет, ты ничего не знаешь. Ты мне мешаешь жить, волк! В моей груди стояла радость поверх сердца, зачем вы все расплескиваете ее? – кому нужно расплескивать мою радость, чтобы она сохла на песке. Это я солгала: Филипп никогда не целовал меня. Слышишь? Я ненавижу Филиппа.

– Слышу.

– Хорре?

– Мариетт?

– Кто зажигал вчера огни у мыса? Скажи-ка.

Хорре хрипит насмешливо:

– Ты ошиблась. Это не был огонь. Это был маяк святого Креста.

– Уж и хорошо ты придумал! Но не лги: это был огонь. И я знаю, кто зажигал его.

– Скажи: дьявол! Мне все равно.

– Ой, берегись, Хорре! Или у тебя две головы?

– Будь бы две, одну я давно отдал бы твоему Хаггарту. А то одна. Куда ты девала его голову, Мариетт?