— Солнушко! — сообщила она, увидев Настю, оскалила беззубый рот и указала палочкой, зажатой в кулаке, на мутный розовый диск.

— Привет, Лидуня, кушать хочешь? Заходи. — Анастасия Игнатьевна открыла калитку.

Лидуня прошмыгнула во двор, мимоходом ткнув палочкой в открытое окно комнаты Василия.

— Вася плиехаль? — спросила она радостно и побежала в дом.

Наверное, из всех жителей деревни только одна Лидуня помнила Васю.

Анастасия Игнатьевна поднялась вслед за ней на крыльцо и, едва шагнув в сени, услышала веселый удивленный голос:

— Вася! Вася!

Лидуня стояла у кровати. Девочка завертелась, откинула одеяло, села. Длинные волосы закрывали лицо.

— Кто это? — испугалась Лидуня и отскочила, спряталась за Анастасию Игнатьевну.

— Ох, если бы я знала, — пробормотала Настя и обратилась к своей ночной гостье.

— Доброе утро. Как чувствуешь себя?

Девочка забинтованной рукой попыталась откинуть волосы с лица, тряхнула головой, открыла рот и тихо, сипло закашлялась. Говорить она по-прежнему не могла.

— А где Вася? — растерянно вскрикнула Лидуня. Девочка сильно вздрогнула, уставилась на юродивую, прижала забинтованные руки к груди.

— Вася мой сын, — вздохнув, объяснила Анастасия Игнатьевна и кивнула на фотографию, — он погиб семь лет назад, в Чечне. Это я к нему ходила на кладбище. Понимаешь?

Девочка кивнула.

— Комната его, кровать его. Лидуня все не верит, что он никогда больше не вернется. Он ее защищал. Дети злые, дразнили ее, а мой Вася пару раз даже подрался из-за нее.

— Вася добый, — важно надувшись, подтвердила Лидуня, — Вася пиедет скойо.

— Ну что, говорить не можешь? — спросила Анастасия Игнатьевна, вглядываясь в лицо девочки. — Попробуй шепотом.

Та открыла рот, словно рыба, выброшенная на берег. Было видно, как она пытается издать какой-нибудь звук. Ничего не получалось.

— Но ты не глухая? Ты меня слышишь? — уточнила Настя.

Девочка закивала, притронулась рукой к губам, помотала головой. Глаза ее наполнились слезами. Ей самой было странно и страшно оттого, что она не может произнести ни слова.

— Ладно, не мучайся, — вздохнула Анастасия Игнатьевна, — скорее всего, у тебя афония. Спазм голосовых связок. Это бывает, от переживаний, от нервных потрясений, особенно у подростков. Кстати, тебе сколько лет? Ах, ну да, ты сказать не можешь. И написать тоже не можешь. Ожоги на руках серьезные. Давай так, — она показала десять пальцев, потом еще четыре.

Девочка помотала головой, подняла забинтованную руку и медленно прочертила в воздухе какие-то линии. Настя не поняла, зато Лидуня радостно сообщила:

— Идиница, симёычка!

— Семнадцать? — удивилась Настя.

Девочка кивнула.

Диалог получился довольно скудный. Анастасии Игнатьевне удалось выяснить, что ее гостья живет в Москве, у нее есть родители, но они сейчас где-то далеко и позвонить им нельзя. Лидуня воспринимала происходящее, как забавную игру. Когда Анастасия Игнатьевна отправилась готовить завтрак, она осталась с девочкой и продолжала задавать ей вопросы. Из кухни Настя слышала, как чередуется картавый голосок юродивой с долгими паузами. Потом заскрипели пружины кровати, что-то стукнуло. Через минуту в дверном проеме появились Лидуня и девочка. Юродивая стояла позади и поддерживала свою новую подружку за локти.

— Тетя Настя, тетя Настя, она хочет итико умыть!

— Проводи ее и покажи заодно, где туалет. Вот тапки. Справитесь без меня?

Юродивая энергично закивала.

На завтрак Настя приготовила яичницу с салом. Девочка не могла есть самостоятельно, вилка выпадала из забинтованных пальцев, и Лидуня принялась кормить ее, комично приговаривая: «За маму, за папу!»

— Ну вот, — сказала Настя, когда выпили чай, — теперь сходи за Поликарпычем.

Участковый явился минут через двадцать, сонный, разомлевший от жары. Он весил килограмм сто, сильно потел и страдал одышкой.

— Что у тебя стряслось, Игнатьевна? — спросил он, тяжело присаживаясь на скамеечку у крыльца.

Настя рассказала ему про девочку, правда, слегка изменила время. Ей неловко было признаваться, что она бегала на кладбище глубокой ночью. Она перенесла действие на раннее утро.

— Так, так, — важно кивал участковый.

До его маленького отделения ориентировка на четырех пропавших подростков пока не дошла. Факс имелся, но не работал. Настроение у Поликарпыча было скверное. С утра он плохо соображал, поскольку выпил вечером, к тому же от жары у него всегда поднималось давление, и пот заливал не только глаза, но и мозги.