— Что значит — допустим, возьмешь на себя? Ты убивал или нет?

— Не знаю, — Булька обхватил ладонями свою маленькую бритую голову и облизнул губы, — я был под кайфом. Я ни хрена не помню.

— Ладно, — смиренно кивнул Арсеньев, — давай вспоминать вместе. Начнем с того, что ты до этого людей не убивал. Грабил, да. Было дело. Но грабил ты ларьки и машины. Это ведь совсем разные вещи. Согласен?

— Еще бы, — криво усмехнулся Куняев, — тем более, этого старика я, в принципе, знал. Не просто человек. Знакомый.

— А может, именно потому, что знакомый, ты шил убить, а? Кстати, ты не вспомнил, кто тебе сказал что Лев Абрамович должен получить большие деньги?

— В «Килечке» говорили.

«Килькой» называлось кафе, в котором Куняев Борис Петрович числился экспедитором. Там лежала его трудовая книжка, там он проводил много времени, грузил ящики с пивом и продуктами, подменял то уборщицу, то судомойку, просто болтался на кухне и в подсобке. Писатель Драконов бывал в этом кафе довольно часто. Оно находилось в квартале от его дома. Писатель приходил иногда пообедать, иногда только выпить чашку кофе и рюмку коньяку.

Арсеньев успел побывать в «Кильке» уже несколько раз, беседовал с официантами, узнал, что покойный любил рыбную солянку, судака в кляре, мясо ел редко и если заказывал мясные блюда, то предпочитал мягкую постную свинину.

— А кто конкретно говорил о деньгах писателя?

— Не помню! — жалобно простонал Булька.

Саня чувствовал, что он врет. Но не ему, майору, а прежде всего самому себе. Что-то все-таки застряло в его мутной башке, какая-то информация, важная и опасная, сидела в мозгах, как заноза. Он хотел сказать, но не мог. Или мог, но не хотел.

— Слушай, а почему ты так боишься следственного эксперимента? — внезапно спросил Арсеньев.

— Стыдно. Во дворе все меня знают, будут смотреть, обсуждать. Потом на маму пальцами начнут показывать.

— Но ведь и так все знают.

— Я не убивал, честное слово.

— Верю, — кивнул Саня, — помоги нам это доказать, помоги найти настоящего убийцу.

— Ага, а они маму мою замочат, — Булька произнес это совсем тихо, чуть слышно, и тут же испугался, уставился на Арсеньева безумными глазами.

— Кто они? — так же тихо спросил Саня.

— Кто? — повторил Булька.

— Ты сказал «они». Тебе или твоей маме угрожали?

— Что? — Булька часто, глупо заморгал.

— Если они такие гады, что матерью тебя шантажируют, им верить нельзя. А мы, между прочим, маму твою можем защитить.

— Как?

— Ну, допустим, мы с Зинаидой Ивановной попробуем устроить ее в больницу.

— Уборщицей?

— Зачем уборщицей? Мы положим ее поправлять здоровье. Она ведь женщина пожилая. Наверняка есть какие-нибудь хронические заболевания. Почему бы ей не подлечиться в хорошем госпитале? А там охрана. Там ее никто не достанет.

— Но она же не всю жизнь там будет лежать, — резонно возразил Булька.

— Конечно. Ровно столько времени, сколько понадобится, чтобы найти и обезвредить настоящих убийц. Как свидетель ты опасен до тех пор, пока молчишь. А когда уже все рассказал, какой смысл тебя трогать? Ты же назад свои слова не проглотишь?

— Я не то, что слова, — язык проглочу, — отчаянно всхлипнул Булька.

— Смотри, как они тебя запугали и как подставили, — Арсеньев сочувственно покачал головой. — Раздразнили разговором о деньгах писателя, накачали дурью до полнейшего беспамятства. А денег в портфеле не оказалось.

— Ага. Только бумаги, — эхом отозвался Булька.

— Какие бумаги?

— Черт их знает. Просто листы.

Арсеньев затаил дыхание. Раньше про бумаги Булька не говорил. Он повторял, будто намертво забыл все, что происходило с ним той злополучной ночью.

— Чистые листы? — осторожно спросил Саня.

— Нет. Что-то было написано.

— Что?

— Ну я же не читал. Просмотрел, думал, может, деньги внутри, и все сложил на место.

— В портфель?

— Сначала в папку. Такая папочка, прозрачная, на кнопке. Сверху, на первой странице, написано «Генерал Жора», очень крупно. А дальше вроде мелкий текст, почерк косой, неразборчивый.

«Рукопись. „Генерал Жора“» — чиркнул Арсеньев в своем ежедневнике и, не глядя на подозреваемого, как бы продолжая писать, спросил быстро и небрежно:

— Когда ты взял портфель, Драконов был еще жив?

— Жив, — энергично закивал Булька, — то есть совсем жив, даже очень. Заказал больше, чем обычно. Болтал с Надькой, официанткой. Она хихикала. Я решил, что это он из-за денег такой радостный. Это ж было в пятницу, двенадцатого мая. Десятого у мамы день рождения, я отпросился на два дня, а двенадцатого отрабатывал.