Первое сообщение от сотрудника частной детективной фирмы поступило уже через сорок минут. Кумарин и Григорьев играли в шахматы. Идти на пляж не хотелось, солнце шпарило невыносимо, оба боялись перегреться. Они засели в гостиной, при включенном кондиционере. Кумарин так и остался в своем шелковом китайском халате. Партия не складывалась.

Играли они примерно на равных, и второй раз подряд выходила скучная быстрая «ничья». Горничная Клер явилась бесшумно, поправила штору и произнесла своим ровным, механическим голосом:

— Простите, месье, что беспокою вас. Только что сообщили, что месье Мольтке вышел из номера и отправился к стоянке такси. Месье Рейч остался один. Он лежит в кровати. Вероятно, спит. В номере тихо.

— Пожалуйста, проверьте, все ли в порядке с Рейчем. Пусть кто-нибудь войдет в номер, под любым предлогом.

— Да, месье.

— И пусть проследят, куда поехал Мольтке.

— Да, месье.

Она удалилась.

— А вы знаете, Андрей Евгеньевич, вам шах, — сказал Кумарин, — будете сдаваться?

Григорьев минуту озадаченно смотрел на доску. Он играл черными, положение его было почти безнадежно. Но главное, он уже не мог сосредоточиться на партии, он думал о несчастном Генрихе.

— Сдаюсь, — сказал он и поднял вверх руки.

— Слишком быстро, — покачал головой Кумарин, — могли бы еще побороться. Ну ладно, мне тоже, честно говоря, надоело.

Он сгреб фигуры, сложил доску, встал, потянулся, хрустнув суставами.

— У Генриха Рейча удивительная биография, — пробормотал Григорьев, — он, можно сказать, ребенок из пробирки. Знаете, Генрих Гиммлер был помешан на селекции и евгенике. Он создал в Германии систему так называемых «лебенсборн», «источников жизни». Нечто вроде племенных заводов для людей. Там специально отобранные девушки с совершенными нордическими признаками зачинали от таких же отборных эсэссовцев идеальных нордических детишек. Вынашивали, рожали и оставляли государству. Теоретически они должны были составить первое поколение чистых нацистов, сформированных начиная с эмбриона. В «источниках жизни» появилось на свет пятьдесят тысяч детей.

— Да, я читал об этом, — кивнул Кумарин, — правда, насколько мне известно, эксперимент не удался. Интеллектуальный уровень идеальных нордических детишек был значительно ниже среднего. Процент умственно отсталых в четыре-пять раз превышал норму.

— Генрих оказался исключением. У него с интеллектом все отлично. Правда, история его рождения наложила отпечаток на его характер. У него особое, болезненное отношение к нацизму. Смесь любви и ненависти. Если бы не Гиммлер и «лебенсборн», он мог бы вообще не появиться на свет. Но появился он сиротой, его вынашивала идеальная арийка, заранее зная, что оставит государству. Его отец был племенным быком, куском здорового мяса, выделившим в нужный момент порцию спермы. Ходить и маршировать он учился одновременно. Первые его слова были «Хайль Гитлер!». Первая фигурка, которую он нацарапал на бумаге, когда учился рисовать, — свастика. Каждое утро дети и воспитатели произносили хором нечто вроде благодарственной молитвы перед огромным портретом фюрера.

— Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство! — перебил Кумарин. — Я тоже маршировал с флажком в ведомственном детском саду. Что, прикажете теперь разрыдаться от жалости к бедному старому голубому Генриху?

— У вас были родители. Это совсем другое. Генрих до шести лет вообще не знал, что у детей бывают мамы и папы. А потом решил, что его отец Генрих Гиммлер, а мать — летчица Ганна Рейч.

Кумарин засмеялся.

— И что, он до сих пор так думает?

— Перестаньте. Это не смешно. Вошла Клер.

Григорьев замолчал.

— Похоже, у вашего друга сердечный приступ, — сказала горничная, — «скорая» будет там через несколько минут. Сейчас с ним отельный доктор.

— Спасибо, Клер, — Кумарин резко поднялся, — я только переоденусь. Ждите меня у машины.

— Одну секунду, месье, — по бесстрастному лицу горничной пробежала легкая тень, — что касается Мольтке, он действительно поехал в Ниццу. Но есть одна небольшая проблема.

— Да! Я вас слышу! Продолжайте! — крикнул Кумарин из глубины дома.

Клер кивнула и заговорила громче.

— Мольтке отправился в район публичных домов и наркопритонов. Работая там, наши сотрудники могут столкнуться с различными сложностями. Взятки местной полиции, повышенная степень риска, и так далее.

— Да, я понял вас, Клер. Не волнуйтесь, все будет оплачено.

Кумарин успел переодеться за три минуты. Через двадцать минут они с Григорьевым уже въезжали на платную стоянку в Вильфранж.

Возле отеля стоял фургон «скорой». К нему несли на носилках Генриха Рейча.

— Вы родственники? — спросила врач, пожилая, очень высокая француженка.

— Нет. Старые приятели, — сказал Григорьев, — что с ним?

— Инфаркт. Сейчас опасности для жизни нет, но если бы мы приехали на полчаса позже, он бы умер. Мы едем в госпиталь Святой Терезы, вы можете последовать за нами на вашей машине.

Носилки загрузили. Больной застонал.

— Андрей! — расслышал Григорьев сквозь веселый шум пляжа и крики чаек.

Он подошел к кузову фургона. Лицо Рейча было смертельно бледно. Голос звучал совсем слабо и больше напоминал шорох сухой бумаги, чем человеческую речь.