Когда кабан увидел на горизонте едва различимую тень удаляющегося корабля, дрожь прошла по его мощному телу. Он поднял морду к свинцовому небу и захрипел, переполненный неутоленной злобой.

В эту самую секунду Стервятник, стоявший на высокой корме корабля, испытал внезапное помутнение рассудка. Черный липкий туман возник перед глазами и скрыл от него далекую узкую ленту берега. Шатаясь, как пьяный, он сделал несколько шагов в сторону борта. От гибели в волнах его спасло только то, что несущее смерть влияние неведомого врага было слишком недолгим.

Когда туман рассеялся, Люгер обнаружил себя вцепившимся в деревянное ограждение борта. Все еще шатаясь, он отправился в свою каюту...

Корабль превратился в точку и, наконец, исчез из виду. Кабан развернулся и, тяжело стуча копытами по камням, медленно побежал в сторону невидимых южных созвездий.

25. ПЕПЕЛ

Люгер получил в свое распоряжение одиночную каюту, в которой, кроме койки, стола из мраморного дерева, черного шкафа и древних стульев из гладкого материала, не гниющего в воде, нашлось место чудом сохранившейся части доисторического глобуса, изготовленного до Катастрофы, астролябии, чучелам морских тварей и рыб, а также залежам пыльных книг и навигационных карт со множеством таинственных пометок.

Каюта Кравиуса, находившаяся рядом, была гораздо роскошнее и вполне соответствовала его размерам. Даже каждому из Ястребов нашлось бы по отдельной каюте, но они предпочли поселиться вместе. Слуги принцессы Тенес не испытывали нужды в удобствах и спали прямо на жестком деревянном полу. Впрочем, один из них всегда бодрствовал.

В своем временном убежище Люгер обнаружил также окованный металлом сундук, оказавшийся почти пустым. Корабль был, словно плавучая гостиница, - он никому не принадлежал достаточно долго и его некому было обживать.

На дне сундука Стервятник нашел только лиловый цветок, давно высохший и рассыпавшийся в пыль, как только он дотронулся до него. После этого сундук стал новым жилищем его гомункулуса. Люгер осторожно опустил все еще непрозрачный сосуд в темное чрево сундука и закрыл крышку. В следующую ночь должно было наступить новолуние. В эту ночь он собирался узнать, не посмеялись ли над ним лилипуты из Гикунды.

Люгер надеялся на то, что хотя бы гомункулус сможет указать ему путь и примерное направление поисков. Сам он до сих пор не представлял себе, что будет делать в далекой, враждебной и совершенно незнакомой ему Морморе.

Все еще терзаемый воспоминаниями о липком тумане, заклеившем мозг и едва не лишившем его рассудка, он, не раздеваясь, лег на койку и постарался думать о чем угодно, кроме кошмаров, реальных, вымышленных и посылаемых извне.

...Безумное напряжение последних дней, с которым он так свыкся, что уже почти не замечал, постепенно отпускало его. Страх за свою жизнь самое сильное из человеческих чувств - слишком долго заглушал все остальные. Люгер вдруг осознал, что до сих пор блуждал в лабиринте, темном, зловещем и не имеющем выхода. Этот лабиринт почти убил его любовь к Сегейле и превратил его в механизм, тупо бредущий куда-то, покорный чужой воле... Таким лабиринтом был Элизенвар, такими же оказались Фирдан и замок Крелг. Теперь он впервые двигался куда-то, пусть к страшной и преступной цели, пусть в компании извращенцев и убийц, но само движение вселяло какие-то, пусть призрачные надежды... Так идут к далекой звезде, горящей над горизонтом, зная, что никогда не достигнут ее, и все же идут, потому что оставаться без движения еще мучительнее и сносный выход только один - самоубийство.

Воспоминания о Сегейле, которых он боялся последнее время и потому загонял их в самые глухие уголки сознания, теперь стучали в его двери. Он позволил им выйти на свет божий и они овладели всем его существом. Люгер лежал и вспоминал все: ее глаза, улыбку, очертания губ, ее поцелуи, страстные и сладостные, гладкость кожи, упругость живота, теплоту лона; то, как она занимается любовью, то, как вечерний свет увязает в ее ресницах, то, как она засыпает в его объятиях и тогда ее нежное дыхание касается его щеки. Щемящая тоска захлестнула его и он ощутил горячую влагу на своих веках...

А потом пришел покой, мягкий неземной покой. Нелепо, но Стервятник вдруг стал абсолютно, непоколебимо спокоен, словно никто и ничто не могло отнять у него его женщину и жизнь; все совершалось в другом мире, где уже не было зла и смерти.

Он вдруг ощутил даже радость, необъяснимую радость, - просто от того, что где-то существовала эта женщина, пусть еще бесконечно далекая от него, но такая красивая и такая беззащитная. Она была единственным существом, которое он любил и в котором нуждался, и его душа устремилась к ней, как к единственному солнцу во всей холодной и пустой вселенной, а тело желало ее, как никогда, и он застонал от этой муки, которую причинил себе сам...

Так, сгорая от вожделения и с новой надеждой в сердце, он долго лежал в темноте, пока сон без сновидений не похитил у него его Сегейлу.

Люгер проснулся и увидел серый свет, забрезживший сквозь иллюминатор. Он точно помнил, что запирал на ночь дверь каюты, однако сейчас на пороге стоял Сидвалл и рассматривал его своими немигающими глазами. Эта назойливая опека вывела Стервятника из себя.

– Пошел вон!
– крикнул он Ястребу и вдруг увидел хищный оскал на его узком рыбьем лице. Похоже, эти идиоты подозревали его и здесь... Что ж, он не разочарует их.