— Здесь я вам возражу, Елена. Почему вы так решили? Далеко не все погибают в поездах.

— А вы часто ездили в поездах, господин Ульман? — поинтересовалась лейтенант.

— Хм… до этого, только на монорельсах. Но это не значит, что…

— Значит-значит.

— Позвольте…

— Позволяю.

— А…

— Теперь нет.

Лицо деда побагровело, он попытался еще что-то сказать, но Ленка захохотала, обняла старика за плечи и сказала:

— Обожаю вас, господин Ульман. Честно, уже полюбила. Как отца. Будете моим папой, профессор?

В этот момент поезд со скрипом, медленно и лениво, словно старый котяра, тронулся с места, и мы подняли наши «рюмки»:

— В добрый путь!

Стукнулись.

— Дзень! — озвучила Лена.

Проглотив водку, я схватил со столика огурчик, запихнул его в рот и сказал:

— А я еду в Новороманов на свидание. К девушке. Чтоб вы знали.

— К девушке? — У Ленки округлились глаза.

Я кивнул, поднес палец к губам и прошептал:

— Тс-с… только никому не говорите. Я познакомился с ней через интернет. И полюбил.

Мысль, что можно влюбиться через Интернет вдруг показалась страшно нелепой, и я захихикал. Ленка толкнула меня в бок и сказала, вытирая выступившую слезинку:

— Идиот! Ничего смешного! Это так романтично… Придурок…

Ульман с серьезным видом кивнул, поднял рюмку и произнес с придыханием, можно даже сказать интимно:

— За любоф-ф-ф-ф!

Еще он сказал:

— По этому поводу есть прекрасный армянский тост…

Не дожидаясь собственно тоста, мы с Ленкой чокнулись и выпили. Ульман обиделся и замолчал.

Лена сказала:

— Теперь мой долг, чтобы ты выжил до конца поездки, Юрка. Мне не удалось спасти свою любовь, но я помогу твоей. Клянусь. Будешь мне, как брат. Я на полном серьезе говорю.

К горлу подступил комок, и чтобы сдержать проклятые слезы я сказал:

— Ребята, я вас люблю! Давайте еще выпьем!

Но в это момент что-то заскрежетало, и Ульман закричал, затыкая уши:

— Смотрите, смотрите!

Скрипели, естественно городские врата. Все было рассчитано до секунды, и наш поезд проскочил раскрывшиеся створки исполинских ворот почти мгновенно. Они тут же стали закрываться, но мы на это не обратили внимания.

Мы прильнули к грязному окну и смотрели на небо. Ульману не хватило места, и старичок проворно вскарабкался на верхнюю полку, стал наблюдать за пейзажем оттуда.

Небо.

Голубое— голубое, чистое-чистое, как если бы вдруг разом сбылись все мои мечты. Поле —зеленое-зеленое, не испорченное пластиком и металлом, и только ближе к горизонту виднеется труба монорельса, по которой путешествуют локальные боги. Да, элита больше защищена от внешнего мира, зато им не увидеть того великолепия, что открылось нам.

— Здорово! — прошептал я.

Ленка сказала:

— А было бы совсем здорово, если б мы ехали в бронированном электровозе, как машинисты.

Я еще некоторое время любовался на небо, которое не закрывал купол, но потом всем стало скучно, и Ульман предложил:

— А может, еще по водочке?

На том и порешили.

Лучи заходящего солнца прорывались сквозь стекло и слепили глаза. Я зевнул, скривился — во рту, словно в пепельнице. Перегнулся, схватил со столика стаканчик, наполнил его густым томатным соком. Проглотил залпом — как водку накануне.

В голове чуть-чуть прояснилось. Даже появились какие-то мысли.

В соседнем «отсеке» плакала женщина. Я спрыгнул с полки, осторожно перешагнул храпевшую на полу Ленку, достал сигарету, подошел к окну. Закурил, наблюдая за пролетающими мимо однообразными серо-зелеными полями. Это сначала они показались мне сказочными, волшебными лужайками — но было это до того, как мы оприходовали несколько чекушек. Вернее, до того, как я проспался. Теперь все представлялось в сером цвете. Жизнь, эта поездка, вагон…

Все, кроме Саши.

Плач женщины в одном из соседних отсеков.

Я аккуратно затушил сигарету о чугунную урну возле окна, прошелся по коридорчику, с независимым видом насвистывая простенькую мелодию.

Темноволосая толстая женщина лет сорока, облаченная в дорогущий серо-зеленый костюм, сидела в позе лотоса на нижней полке и рыдала. Лицо она прикрыла огромными мозолистыми ладонями, сквозь толстые пальцы выглядывал толстый красный нос. С кончика носа то и дело скатывались слезы.