Виталий Максимович между тем бросил начальственный взгляд на заходящее солнце и снова обернулся к студентам:

– Уже поздно. Предлагаю работу на сегодня закончить. Э-э... Нечипорук и э-э... Нечипорук. Я вами доволен.

"Закончить работу" - вот первые разумные слова, произнесенные сегодня начальством. По крайней мере, никакое из прочих высказываний Виталия Максимовича не было встречено таким взрывом энтузиазма. С воплями и улюлюканьем народ помчался к озеру. Впрочем, "помчался" - это не то слово. Здесь гораздо уместнее был бы неологизм "ломанулся".

Анечку удалось догнать уже у самого берега. Была она мрачная, насупленная, и Анатолий встревожился не на шутку, но вспомнив о выволочке по поводу амулета, успокоился: ерунда. Однако Анечка была другого мнения на этот счет.

– Объявился наконец!
– А в брошенном исподлобья взгляде упрека было еще больше, чем в голосе.
– Небось, когда этот лысый павиан пасть на меня распахнул, тебя и близко не было!

Анатолий прекрасно понимал, что ведет себя глупо, что теперь надо что-то говорить, оправдываться, но ничего не мог с собой поделать. Он просто стоял и смотрел на Анечку. Милое сердитое личико, а на нем огромные серые глаза, а над ними - мягкие волнистые волосы. Черные-черные. Господи, как это красиво, когда глаза серые, а волосы черные... какая вся она красивая... Шея (высокая, гибкая) и плечи, и грудь, и бедра - вся ее фигурка, хрупкая и упруго сильная одновременно, трогательная, очень девичья... Анечка... Это - Анечка... Она есть, ходит по земле, живет. А значит, а значит есть для чего жить и ему, Анатолию.

Наверное, у него был очень уж дурацкий вид, что-нибудь вроде одуревшего от восторга щенка, потому что Анечка все-таки не выдержала и улыбнулась. А потом они сидели рядом на песке, и ноги их облизывали частые озерные волны, и Анатолий рассказывал, чем он занимался прошлой ночью, и чего ждет от нынешней, и Анечка слушала его, мучительно и горячо краснела, но так и не сказала "нет".

А потом она вскочила, с плеском кинулась в воду, а Анатолий расслабленно повалился на спину и устало закрыл глаза. На душе было необыкновенно хорошо, лежать на мягком теплом песке тоже было хорошо, вот только плечо уперлось во что-то твердое, шершавое, неуютное. Не открывая глаз, не поворачивая головы он знал, что это - вгрузшая в озерный берег скифская баба (просто поблизости ничего больше не было шершавого и твердого). Можно было встать, отодвинуться, но ни вставать, ни двигаться не хотелось - хотелось спать.

Большелобому ужасно хотелось спать, промозглая росная трава жестоко холодила тело, и хорошо было бы встать, прогнать сонливость и холод резкими быстрыми движениями, но двигаться нельзя. Нужно лежать и ждать.

А ночь уже на переломе - холодная, сырая, светлая... Это плохо, что она светлая. Пусть бы лучше небо заволокли тучи, пусть бы землю укрыла тяжкая шкура мрака. Тогда Большелобый сумел бы невидимым и неслышным змеем проскользнуть мимо костра, мимо сидящих у порога Вислогрудых - туда, в хижину, где Сероглазая.

Но небо ясно и звездно, оно не слышит мольбы Большелобого. Нужно лежать, мокнуть в холодной траве, маяться предчувствием страшного и ждать, ждать, ждать. Может, хоть что-нибудь случится, хоть что-нибудь даст надежду на лучшее...

Большелобый ждет. Ждет давно - с тех пор, когда понял, что посланные за ним в погоню охотники не хотят догонять и ловить, что можно вернуться к хижинам и попытаться спасти Сероглазую. Он уже лежал здесь, в траве, когда тонул в небесной крови закат, когда Умеющие Рожать раздавали охотникам вечернюю пищу. Некоторые охотники проходили совсем рядом и не видели его. А потом об него споткнулся Дуборук, и Большелобый испугался, что сейчас он захочет узнать, обо что споткнулся, посмотрит вниз и увидит. Но Дуборук не стал смотреть вниз. Он стал смотреть на верхушки деревьев и свистеть. И ушел. Дуборук хороший...

Что это, что?! Вислогрудая, которая ближе к костру, свесила косматую голову на костлявую грудь. Не шевелится. Дышит ровно, глубоко. Спит? А вторая клонится, клонится к земле... Упала. Не двигается. Уснули обе? Он дождался?!

...Во мраке хижины не видно лица Сероглазой, но шепот ее (тихий-тихий, не громче вздоха) выдает: она плачет. Плачет и шепчет сквозь слезы:

– Ты? Тебя не догнали?

– Я спрятался. А теперь пришел...

– Они говорили, что тебя надо убить... И еще они говорили: Праматерь наказала Рваную Грудь смертью от рысьих зубов. За то, что не сумела научить меня чтить обычаи предков. И еще говорили: надо отвести Сероглазую в лес, сломать ей руки и ноги, вырвать язык и оставить на съедение хищным. А завтра они не станут говорить. Завтра они станут делать...

– Не смогут делать. Мы убежим. Костер у входа погас, Вислогрудые спят. Пойдем, лес велик.

Вздох Сероглазой похож на жалобный стон:

– Не убежим. Догонят. Поймают.

– Не поймают. Пойдем. Я знаю место, где не станут искать.

Большелобый осторожно отодвигает тяжелый полог, выглядывает (не проснулись ли Вислогрудые?), и ночной холод обжигает его взмокшее от духоты хижины и страха лицо...

Прикосновение чего-то холодного, мокрого словно обожгло лицо. Анатолий вскинулся, спросонок завопил дурным голосом: "Что, что?!"

А ничего. Это Анечка. Вылезла из воды, подкралась, провела по лбу ладошкой-ледышкой. А теперь, глядя на его обалделое, мятое со сна лицо хохочет-радуется, в восторге мотает головой, роняя с волос тяжелые капли: "напугала, напугала, напугала!"

Анатолий бодро вскочил - слишком бодро, как выяснилось. Стараясь обрести равновесие, он непроизвольно шагнул назад и вдруг брякнулся на спину, запнувшись о некстати случившуюся под ногами каменную тушу скифской бабы.

Поднявшись (а это удалось только с третьей попытки), он воззрился на древнее изваяние. До сих пор он на эту фигуру особого внимания не обращал. (Ну, лежит. И пусть себе лежит. Что он, бабы скифской не видел, что-ли? Вон хотя бы возле университетского музея штук десять торчит, и все одинаковые. Невидаль...) А теперь его поразила нелепая трагикомичность ее позы.