Те картины – кошмар, вдруг ставший реальностью, – все ещё стояли перед глазами, но постепенно теряли яркость, мозг не справлялся с нахлынувшими испытаниями и все настойчивее тянул в темную пустоту – мягкую; ватную, успокаивающую…

Чонг вдруг подумал, что его тюрьма самым гармоничным образом отражает его внутреннее состояние. Его признали виновным. Его тут же опознал хозяин постоялого двора, где они с учителем оставили лошадей. Его задержала стража на выезде из Лхассы…

Он смутно помнил то, что произошло. Казалось, минуло уже много лет, и много лет глаза, привыкшие к вечному полумраку, созерцали серые влажные стены и ничего более – кусочек зарешеченного неба светился сверху, как слабое напоминание о внешнем мире… Плевать на внешний мир. Так хорошо… Так спокойно.

– Вы опять здесь?

– Колесников молча кивнул. И того и другого их общение перестало удивлять – раз такое чудо происходит, значит, это кому-нибудь нужно.

– Меня приговорили к смерти, – сказал Чонг.

– Тебе страшно?

Он немного подумал.

– Страшно. Конечно, я знаю, что не должен бояться… Но все равно.

Игорь Иванович увидел вдруг слезы в глазах монаха. Чонг сидел неподвижно, и слезы прозрачной струйкой катились вниз по щеке, и щека была гладкая, юношеская, с ещё нежной кожей, и ни солнце, ни ветры, гуляющие в горах, не смогли ничего сделать с ней.

– Я хотел говорить с Буддой, – прошептал Чонг. – Он видит всё… Все, что творится вокруг и в наших душах. Может быть, он сказал бы мне почему… А вы? Зачем вы здесь? Я вас не звал.

– Не знаю, – пробормотал тот. – Если не ты – значит, кто-то другой…

Он подошел к Чонгу и схватил его за плечо, увидев, как рука со скрюченными пальцами прошла сквозь плечо («Ну да, какая же это плоть? Все сгнило, стало тленом мироздания, меня кто-то упорно заставляет оправдывать призрак…»).

– Послушай, – умоляюще сказал он. – Ну пусть не ты переносишь меня сюда… Но мне некого больше просить… Отпусти меня! Очень прошу, заклинаю! У меня дочь попала в беду. Я должен быть там.

– Дочь?

Что-то в лице монаха промелькнуло, будто судорога прошла.

– Сколько лет вашей дочери?

– Скоро пятнадцать.

– Пятнадцать, – эхом отозвался он. – Мне кажется, я видел её недавно, во сне… или это был не сон. У неё большие серые глаза и длинные светлые волосы, заплетенные в косу. Наши женщины заплетают множество тонких косичек, чем их больше, тем красивее. Но у вашей дочери только одна коса? И прекрасные глаза, а на них какие-то блестящие стекла, вроде украшений…

– Что она делала? – спросил Игорь Иванович.

– Она играла на флейте. Он покачал годовой.

– Это не Алена. Ты видел во сне другую девочку.

– Кто она?

– Убийца,

Глаза Чонга расширились.

– Убийца, – повторил Колесников. – Кто-то приказал ей, и она застрелила двух женщин.

– Из лука?

– Из духовой трубки.

– Как короля Лангдарму, – тихо сказал Чонг. – Великий Будда, как же ты допустил такое?

Клубы черного едкого дыма зависли над Лхассой – жгли буддистские храмы. Трупы монахов валялись на опустошенных улицах – да и вряд ли там были одни лишь монахи и приверженцы Будды. Убивали всех, кто попадался под руку. Конные отряды солдат в черной броне и знаком Солнца носились, как смерчи, и многим виделись не всадники, а стаи громадных черных птиц с разинутыми клювами – предвестников войны…

Это и была война – внешние границы государства ещё пребывали в спокойствии и незыблемости, и вожди кочевых племен держались с должным почтением… Но в столице и её окрестностях ожесточенно дрались и умирали непримиримые враги: сосед шел против соседа, брат против брата. В самом центре, напротив священной горы Самшит, бой кипел ещё несколько дней и ночей: остатки гарнизона, преданного королю Лангдарме, удерживал дворец и площадь перед ним, устроив завалы на улицах. Иногда отзвуки этой битвы долетали и до окраины, где Чонг, сидя в каменном колодце-тюрьме, ожидал казни. Возможно, там, у дворца Потала, дрались и сейчас, ночью, в яростных факельных всполохах, но Чонг слышал только одинокую флейту, плачущую где-то в горах.

«Отпусти меня, – мысленно просил Колесников, незримо шагая по смердящим улицам, мимо изуродованных трупов, черных пожарищ на месте великолепных храмов, пустых разграбленных торговых лавок. Он не знал, кого просить, – просто молился кому-то неведомому, кто держал его здесь, в чужом времени. – Отпусти, отпусти, отпусти!» Его не отпускали.

Постоялый двор, на котором Чонг и его учитель оставили лошадей, находился ближе к восточной окраине, рядом с кварталом гончаров и чеканщиков. Конечно, он был разграблен дочиста в угаре уличных боев, но основные постройки остались целы: руки не дошли спалить.

Было тихо и пусто. Остатки выбитых и разнесенных в щепки ворот валялись на земле вперемешку с глиняными черепками, обрывками ткани и сломанной хозяйственной утварью. Какое-то темное пятно красовалось на глинобитной стене, на уровне груди. Неслышно ступая, Игорь Иванович подошел поближе и слегка коснулся рукой неровной поверхности.

Нян-Сума, полужаба-полуженщина, одно из основных божеств Бон-по. Грубо намалеванная охрой, она противно разевала беззубый рот с раздвоенным языком, а под толстым брюхом, меж коротких перепончатых лап, красовался большой солярный знак.