Женщина дрожала всем телом и жалобно скулила, пока искала на поясе у одного из них ключи: для этого ей пришлось дотронуться до мерзких трофеев. Наконец она завладела побрякивающей связкой.

Последовала возня с замком, во время которой все трое едва не лишились чувств — так он скрипел. Потом дверь отворилась, выпуская пленников. Первым делом они обшарили тела часовых, завладели их ножами, патронами, винтовками; потом оттащили тела в сарай и снова повесили на дверь замок.

— Как твое имя? — спросил Гордон съежившуюся от страха служанку, опускаясь рядом с ней на колени. Не открывая глаз, она еле слышно ответила:

— Хетер...

— Почему ты помогла нам, Хетер?

Она распахнула изумрудно-зеленые глаза.

— Ваша... ваша женщина писала... — Она сделала над собой усилие, чтобы не потерять голос. — Я не верила рассказам старух о прежней жизни. Но потом пленные стали говорить о том, как живется у них на севере. А тут еще вы... Вы не станете сильно бить меня за то, что я прочла ваше письмо?

Она опять съежилась, когда Гордон протянул руку, чтобы погладить ее по щеке. Нежность была ей совершенно неведома. Он мог бы наговорить ей кучу утешительных слов, но прибег к простейшим, которые она наверняка поймет:

— Я вообще не стану тебя бить. Никогда.

Рядом возник Джонни.

— Гордон, каноэ стережет всего один человек. Кажется, я знаю, как к нему подобраться. Какой бы он ни был бестией, нам на руку то, что он ни о чем не подозревает. Мы зайдем сзади и...

Гордон кивнул.

— Только нам придется взять с собой и ее.

Джонни разрывался между состраданием и практическими соображениями. Несомненно, он считал своим первейшим долгом спасти Гордона.

— Но...

— Они поймут, кто отравил часовых. Если она останется, они ее распнут.

Джонни недолго колебался; сомнения его были разрешены, и он опять рвался в бой.

— О'кей. Тогда побудем медлить.

Но Хетер удержала Гордона за рукав.

— У меня есть подруга, — сказала она и помахала кому-то в темноте.

Из тени деревьев выступила стройная фигура в брюках и в рубахе на несколько размеров больше, чем нужно, перехваченной широким ремнем. Даже в этом одеянии ее было нетрудно узнать. Любовница Чарлза Безоара собрала свои светлые волосы в узел на затылке; в руках она держала какой-то сверток. Она нервничала еще больше, чем Хетер.

Гордон понимал: ей есть что терять. То, что-она решилась довериться двум сомнительным чужакам с неведомого севера, свидетельствовало об отчаянии.

— Ее зовут Марси, — сказала Хетер. — Мы сомневались, возьмете ли вы нас с собой, поэтому она прихватила кое-что для вас.

Марси развернула трясущимися руками черный брезент.

— В-ваша п-почта... — проговорила она и осторожно протянула Гордону письма, не смея больше держать в руках такое богатство.

Гордон едва не расхохотался, увидев эту кипу мусора, однако сразу посерьезнел, обнаружив тут же черную тетрадку. Он заморгал, представляя себе, на какой риск она пошла, чтобы добыть дневник.

— Ладно, — сказал ой, забирая сверток и снова перетягивая его веревкой. — Не отставайте и не шумите. Когда я махну — вот так, — пригнитесь и дожидайтесь нас.

Женщины молча кивнули. Гордон собирался спускаться к реке первым, но Джонни успел его опередить.

«Ладно, не спорь, — велел Гордон самому себе. — Парень действует правильно, черт его побери!»

Чувство свободы было восхитительным. Но, как всегда, его сопровождал проклятый Долг.

Ненавидя себя за то, что снова приходится играть роль важной персоны, он пригнулся и побежал за Джонни, показывая женщинам дорогу к каноэ.

Выбирать направление движения не приходилось. С наступлением весны река Рог превратилась в неукротимый поток. Оставалось только отдаться на волю течения и уповать на удачу.

Джонни был горд успешным нападением на часового. Тот оглянулся лишь тогда, когда Джонни осталось сделать последние два шага, и почти не оказал сопротивления; юноша набросился на него и прикончил тремя ударами ножа. Молодого выходца из Коттедж-Гроув переполняло сознание собственной доблести, поэтому он старался не ударить в грязь лицом, когда помогал женщинам переходить в лодку и выгребал на середину реки.

У Гордона не хватило духу раскрыть парню глаза: он видел лицо убитого, когда они раскачивали труп, чтобы бросить его в реку. Бедняга Роджер Септен казался удивленным и даже обиженным — супермену-холнисту не полагалось умирать с таким выражением на лице.

Гордон припомнил, как впервые в жизни стрелял в грабителей и поджигателей почти два десятилетия тому назад, когда еще было кому отдавать приказы и кому подчиняться им, — до того, как ополчение распалось, растворившись в толпах бунтующих, на усмирение которых и было брошено. Первое убийство не вызвало в нем гордости: ночью он плакал, горюя о загубленных душах.