— И поэтому ты тоже стала революционеркой.

— Не подражая ему, — сказала Бхаджат. — Я не повторяю других просто потому, что они мужчины, а я всего лишь женщина. Отец хотел бы, чтобы я вела себя именно так, но я — не украшение для какого-нибудь мужчины.

— Конечно нет.

— Джованни учил меня — он показал мне, какая я была избалованная, в каком убожестве живут бедняки. Он открыл мне глаза.

— Поэтому ты присоединилась к нему в его борьбе.

— Да. Но для меня это все-таки была игра. Я была Шахерезадой. Думается, я хотела, чтобы отец узнал про меня.

— Но теперь это больше не игра.

— Да, больше не игра. — И она рассказала ему о Дэннисе, о том, как архитектора убили по приказу ее отца… из-за нее.

— Поэтому теперь я уничтожу все, что смогу, из созданного им, — голос ее сделался холодным и твердым, как сталь. — Все.

— Включая себя?

— Это не имеет значения. Мне все равно.

— Но мне не все равно, — возразил Дэвид. Затем он вдруг понял. — Прошлой ночью… в Новом Орлеане… ты ведь думала о нем, о том архитекторе, так?

— Да, — едва слышно ответила она.

— Ты по-прежнему любишь его?

— Да.

— Но он умер, — сказал Дэвид. — Нельзя провести всю свою жизнь среди мертвых. Твое место с живыми; ты чересчур чудесная, чтобы выбрасывать свою жизнь.

Она повернулась к нему и мягко коснулась ладонью его щеки.

— Ты очень добрый Дэвид. Тебе не место здесь, в этой крови и грязи. Тебе следует вернуться на твой «Остров номер 1».

— Без тебя ни за что.

Долгий миг она ничего не отвечала.

— Вернемся вместе, — настаивал он.

— Ты не понимаешь.

— Значит ты любишь Хамуда? — спросил он.

— Упаси Аллах!

— Как, по-твоему, — спросил Дэвид, и в горле у него пересохло, когда в нем образовывались слова: — Ты можешь полюбить меня?

— Я… — она поколебалась, а потом замолкла.

— Я люблю тебя, Бхаджат. Люблю всем сердцем.

Она молчала так долго, что Дэвид стал гадать, а стоило ли ему говорить ей это. Я ведь люблю ее, дивился он. И был дураком, раз не понял этого раньше.

И тут он сообразил, что она плачет, тихо рыдая в темноте.

— Извини, — быстро сказал он. — Я не хотел…

— Нет, — ответила она. — Я не знаю, почему я плачу. Мне не следует быть такой слабой.

Она обвила руками его шею и прильнула к нему. Они снова занялись любовью и уснули в объятиях друг друга. Небо за окном побледнело до серебристо-серого цвета. Рассвет стал настоящим днем, и солнце карабкалось к зениту, пока они мирно спали.

Разбудила их оружейная стрельба.

Лучшей пушки Франт никогда в жизни не видел. Гладкий черный, грозно поблескивающий металл, ложе, вписавшееся в его ладонь, словно сделанное специально для него. Короткое дуло кончалось тупым гасителем отдачи. В изогнутом, словно банан, магазине содержалось целых сто патронов.

Этой малюткой хоть деревья руби.

Франт сидел в кузове пикапа, дожидаясь, когда пробьет полдень на часах крупной страховой компании в нескольких массивах дальше к центру города. Он нервно усмехнулся Линялому и Джо-Джо, сидевшим вместе с ним среди листьев салата и прочих остатков на дне кузова. С этого пикапа каждый день продавали овощи и фрукты. Кроме этого дня.

Они припарковались перед старым грязным каменным фасадом Арсенала. Там уйма добавочных пушек, вспомнил Фант слова Лео. И к тому же грузовики и бронемашины.

— Да когда же пробьют эти долбаные часы? — проворчал Джо-Джо.

Наручных часов ни один из них не носил. По мнению Франта, им следовало спереть несколько штук ради большей согласованности нападения, но Лео им запретил. «Не лямзить, не рисковать. Попадешься на магазинной краже или на грабеже и упустишь все развлечение».

Линялый нервно поерзал и провел языком по губам.