ПРИБЛИЖЕНИЕ ПРОХОЖИХ ЗАСТАВИЛО ИХ БРОСИТЬСЯ НАУТЕК / В РЕЙСОВОМ САМОЛЕТЕ ОДИН ИЗ ПАССАЖИРОВ, ВНЕЗАПНО ВСТАВ, ПОДОШЕЛ К ПИЛОТУ И СПРОСИЛ ЕГО: ВЕРИТЕ ЛИ ВЫ В БОГА? КОГДА ЛЕТЧИК ОТВЕТИЛ УТВЕРДИТЕЛЬНО, ЧУДАК ПРОДОЛЖАЛ: НУ ТАК УЙДИТЕ, И ПУСТЬ ВЕДЕТ САМOЛЕТ ОН, ЭТОГО МУЖЧИНУ УДАЛОСЬ ВЫТОЛКАТЬ ИЗ КАБИНЫ ОБРАТНО, НО НЕ УДАЛОСЬ ВОСПРЕПЯТСТВОВАТЬ ТОМУ, ЧТО ОН РАЗБИЛ ТРИ ОКНА И ВЫБРОСИЛ БАГАЖ / КОГДА НА УЛИЦЕ ЗАИГРАЛ ОРКЕСТР, 2-ЛЕТНЯЯ ДЕВОЧКА РУХНУЛА

сцену своими проклятыми зенками? Нет, лучше всего помалкивать, и пусть все идет, как идет: вечером просто надо выйти туда - в садик, я имею в виду - и сказать ему, чтобы он это прекратил, сказать, что я боюсь всего этого. И вот наступает вечер, и я иду туда, я должна с этим покончить, но, как только я вижу его, мгновенно понимаю, что влипну еще больше, что я все больше сбиваюсь с единственного верного пути.

Я вижу: как зверь, он поджидает свою любовную добычу, и мне понятно, что разговоры бесполезны, что он не будет слушать никакие слова, а просто набросится на меня, как зверь. И вот, еле сдерживая плач, я оказываюсь в крепком кольце его рук. Единственное, что я знаю теперь: все должно было бы произойти по-другому. Там, в доме, ему следовало бы вести себя иначе, а девчонку не надо было и в дом брать, и все должно было быть иным, а сейчас мы все вступили на путь, который становится роковым. Я не умею выразить, но чувствую это - все идет по ложному пути, ничего общего не имеющему с тем, который простирался перед моим взором в мои пятнадцать, а рядом был отец... Даже не знаю, что произошло там, в садике - не знаю, потому что и знать не хочу. Помню только, что происходило это с плачем - слезы текли у меня по щекам, потому что я не в состоянии была их всех вернуть на путь, который является единственным и безопасным и потому что они все безнадежно блуждают без цели, без объединяющей цели - только в поисках животного удовлетворения. Странно: ты плачешь из-за всего этого, а в то же самое время на тебе лежит мужчина, который как раз ищет животное удовлетворение. И что уж в этом такого, прямо не знаю, умопомрачительного - ну, лежать на траве, ну, быть на эту траву поваленной, ничего такого уж завлекательного во всем этом нет. Избавившись от мужчины, вся в слезах, я ринулась назад, и в этом моем слепом, немом и заплаканном рывке - домой, через темный садик, - напоролась горлом на бельевую веревку. Не знаю, как долго я пролежала на земле, пока наконец мой муж не вспомнил, что у него есть жена, и не вылез из своей каморки. После я занемогла, то есть, как выяснилось, забеременела, - и чем больше я надеялась и молилась, чтобы произошедшее оказалось случайностью, со временем целиком теряющей смысл, тем больше оно разрасталось в неотступный ужас. Более того, оно росло внутри меня самой - как все более веский укор. Долго я внушала себе, что это лишь временное недомогание, и было с чего: все-таки существовал целый ряд сильно обременявших меня обстоятельств - эта девочка со своими нездоровыми вопросами, потом само дело, которое все тяжелей повисало на одних только моих плечах, да вдобавок еще этот постоянно домогавший

В СВОЮ ПОСТЕЛЬ И УМЕРЛА / ПОСЛЕ ПРОХОЖДЕНИЯ ТОВАРНОГО ПОЕЗДА, ОКОЛО 21.30 ВЕЧЕРА, НА РЕЛЬСАХ БЫЛИ ОБНАРУЖЕНЫ ИСКАЛЕЧЕННЫЕ ТРУПЫ ДВУХ МОЛОДЫХ ЖЕНЩИН, О ПРИЧИНАХ НАХОЖДЕНИЯ ЭТИХ ДВУХ МОЛОДЫХ ЖЕНЩИН В СТОЛЬ ПОЗДНИЙ ЧАС НА ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНОМ ПОЛОТНЕ НИЧЕГО НЕ ИЗВЕСТНО / ПОСЛЕ УБИЙСТВА МОЛОДОЙ ДЕВУШКИ НЕКИЙ ЧЕЛОВЕК ПРИШЕЛ К МАТЕРИ ЖЕРТВЫ И ОБВИНИЛ В ЭТОМ УБИЙСТВЕ СЕБЯ, СКОРО ВЫЯСНИЛОСЬ, ОДНАКО, ЧТО ПОКАЗАНИЯ ЭТОГО МУЖЧИНЫ БЫЛИ ЛОЖНЫМИ, ТАК ЧТО ПОЛИЦИЯ

ся меня зять, и вот вам, пожалуйста, и нездоровье, не говоря уже о беспокойстве за мужа: меня тревожили мысли о тихом омуте и все чаще охватывало опасение, что он, чувствуя себя лишним в этой жизни, вдруг из нее исчезнет. Я не смею произнести это, даже сейчас я все еще не смею себе в этом признаться, но меня охватывал буквально необузданный страх всякий раз, когда я должна была войти в его каморку. И поэтому я предпочитала посылать туда девочку - когда ужин был готов, я обычно велела девочке, чтобы она позвала его. Я слышала, как она поднималась по лестнице... открывала дверь... тут я замирала, пытаясь сдержать ладонью дикий стук сердца... с ужасом ожидая ее нечеловеческий крик. Только когда она возвращалась, небрежно бросая, что он скоро придет, - только тогда бешеная колотьба моего сердца постепенно стихала. Иногда в его отсутствие я все же заставляла себя зайти к нему, чтобы посмотреть на стены, которые он видел ежевечерне, я заставляла себя даже поразмышлять о заметках, которые он собирал, - и плакала. Я проливала тихие, безучастные слезы обо всех собранных им трупах, обо всех этих болтающихся в петле мертвецах, обо всех этих... наложивших на себя руки. Так что мне вполне хватало с чего заболеть! Раздражения не было куда там!
– я чувствовала себя пойманной крысой. Мне хотелось сбежать от этого состояния куда угодно, и в то же время я отлично понимала, что это беременность, так что бежать некуда. Я оказалась прикованной к раковине, мне было тоскливо и тошно, а добивало то, что девочка тут же прибегала и впивалась в меня взглядом, как в выставленного на ярмарке зверя. Я была для нее экзотической диковинкой, курьезом - чем-то новеньким, с чем она должна была ознакомиться - продегустировать и насладиться. Я ненавидела ее, потому что она слишком много знала и слишком много наслаждалась. Я помню, как в один вечер он вернулся домой, а я снова была прикована к раковине. Я стояла абсолютно беспомощная, первый раз в жизни чувствуя себя животным. Все, прежде возвышавшее меня над животными, было сломано. А сила воли, которая была мне присуща, сила, которой я поднимала себя над собственной животной природой, та сила, которую люди вкладывают, чтобы прорубить джунгли и построить на расчищенных местах города ("каменные джунгли", - обычно вворачивала она), - эта сила воли была во мне сломлена. Я знала - да, это я знала, - что всегда стояла ступенью выше, чем вереница всех этих безвольных и подавленных, тоскующих, как животные, по первобытному состоянию жизни, от которого люди освободились. Теперь, опустившись (хотя и на одну ступеньку), то есть сломавшись, я чувствовала

ВЫПУСТИЛА ЕГО НА СВОБОДУ / АРЕСТОВАНА СУПРУЖЕСКАЯ ПАРА, КОТОРАЯ ЗА ПОСЛЕДНИЕ ШЕСТЬ ЛЕТ УБИЛА 5 МАЛЕНЬКИХ ДЕТЕЙ, РАЗБИВАЯ ИМ ГОЛОВЫ ДЕРЕВЯННОЙ КАРТОФЕЛЕМЯЛКОЙ И ГАЕЧНЫМ КЛЮЧОМ / В ГОСПИТАЛЬ БЫЛ ПОМЕЩЕН МУЖЧИНА, ОСЛЕПШИЙ НА ПРАВЫЙ ГЛАЗ, ОКУЛИСТ ОБНАРУЖИЛ У НЕГО ПРЯМО ЗА ГЛАЗНЫМ ЯБЛОКОМ ЗЕРНО КАПУСТЫ, КОТОРОЕ, НАЙДЯ ТАМ ДОСТАТОЧНО ТЕПЛА, ДАЛО РОСТОК И ВЫРОСЛО В РЕЗУЛЬТАТЕ НА 2 САНТИМЕТРА / ВО ВРЕМЯ ВТОРОГО ДНЯ ТРОИЦЫ 32-ЛЕТНИЙ МУЖЧИНА С ЖЕНОЙ И ДЕТЬМИ ПОЕХАЛ

себя отвратительно. Он подошел ко мне, и его рука отправилась, с оттенком обследования, блуждать по моему животу; это было не сострадание, нет, для жалости или простого сострадания его пальцы, отправленные в экспедицию по моему телу, блуждали там слишком механистически. Я понимаю, что плохо знаю свою плоть, я никогда не беспокоилась насчет нее, твердо полагая, что не имеет значения, как именно она выглядит внутри, - мой отец, тот вообще ненавидел озабоченных страдальцев, так что я тоже всегда избегала людей, которые постоянно копались в себе и в своих болезнях, словно в каменноугольной шахте, как будто их тщедушное тело чуть ли не целая планета, которую необходимо исследовать. Но зато я разбиралась в механике: например, мы с братом как-то смастерили радиоприемник, и у нас были всякие электрические приспособления, а еще фотоаппарат и темный чулан, в котором мы сами проявляли и печатали - мой брат мечтал стать летчиком, а я... Но что толку вспоминать: я стою, как животное у раковины, знание механики уже нисколько не помогает мне, я чувствую одну только муку - наверное, мне пришел конец. И в этот момент я поняла, что им владеет лишь страх: причем за себя самого, а вовсе не за меня. И вот именно в этот жесточайший момент, когда его страх, по идее, должен был бы распространиться немного и на меня, когда он должен был бы искать мои глаза, чтобы передать в мое сердце искру сострадания... в этот катастрофический, как я утверждаю, момент он посмотрел на нее. Она стояла и улыбалась. Она наблюдала мое отчаяние и мою беспомощность с улыбкой - с улыбкой она наблюдала и его страх. В этот момент она полностью торжествовала, маленькая ведьма!.. Упоение буквально ударило ей в голову - ведь она застукала, она накрыла с поличным не человеческую пару, но пару зверей. И он сразу понял, что я беременна. Я почувствовала, как закостенели его ощупывающие руки, как закостенел он сам. И тогда она выдала такое, что сразило меня мощней, чем удар в челюсть. А дети рождаются в цветной капу-у-усте - вот что сказанула она. Выходит, она знала, что именно произошло в глубине садика! Смертельно раненная, я взглянула на мужа, но его интересовала только она... через какое-то время он направился к лестнице... Я выплакалась в уголке, разговаривая с живущим внутри меня ребенком. С кем же еще я могла поговорить? Я была одна, я превратилась в остров среди прочих других. Тем или иным способом я пыталась выгнать девчонку из нашего дома, но она присосалась буквально как клещ - клянусь Богом, в конце концов она даже оказалась полезной. Такой полезной она еще никогда не бывала: даже не разбивала, ни единой

НА ПРОГУЛКУ, ОНИ ОСТАНОВИЛИСЬ В ТУРИСТИЧЕСКОМ ЗАВЕДЕНИИ С РАЗНООБРАЗНЫМИ ДЕТСКИМИ ИГРАМИ, ТАМ ЭТОТ МУЖЧИНА, РАЗВЛЕКАЯСЬ СО СВОИМИ ДЕТЬМИ, УПАЛ С ТУРНИКА И БЫЛ ДОСТАВЛЕН В БОЛЬНИЦУ, ГДЕ УМЕР ВСЛЕДСТВИЕ ПЕРЕЛОМА ШЕЙНЫХ ПОЗВОНКОВ, ОСТАВИВ СИРОТАМИ ТРЕХ МАЛЕНЬКИХ ДЕТЕЙ И ЧЕТВЕРТОГО НА ПОДХОДЕ / МУЖЧИНА, НЕДАВНО АРЕСТОВАННЫЙ ЗА КРАЖУ ПОВЕРГ СУД В СТРАШНОЕ СМЯТЕНИЕ, ОБЪЯВИВ, ЧТО У НЕГО ЧУМА, ВСЛЕДСТВИЕ ЭТОГО НЕОЖИДАННОГО ОТКРЫТИЯ СУДЬЯ,

чашки. Итак, из ее рук ничего не вываливалось, работала она почти за двоих... но все это время она внимательно следила за мной, она следила неотступно и хищно - как я себя веду, как реагирую... Я была для нее подопытным кроликом - будто она работала над докторской диссертацией для Университета Этой Жизни и ей требовалось постоянно отбирать и приводить в систему каждую мелочь, притом каждого факта. Это стало очередным потрясением моей жизни, потому что если раньше я думала, что у нее просто такая болезнь, то теперь поняла, что ее болезненное любопытство есть одновременно начало некой науки - ведь все, что люди завоевали и чем они так гордятся, является, по сути, результатом того же самого болезненного любопытства. Я могла бы, пожалуй, снова обрести почву, если б укрепилась в мысли, что это любопытство доставляет ей не что иное, как только удовольствие... но я не хотела вникать в эту мысль глубоко. Как всегда, я предпочитала не думать, а действовать. Любые действия были лучше, чем одинокое пребывание в постели и ведение разговоров с еще не рожденным ребенком. Но как именно я могла бы действовать, что я могла бы сделать? Я была цветущим деревом в ожидании зрелости, когда я должна буду сбросить свой плод, от меня не требовалось большего, чем просто позволить плоду созреть. Я стала пленницей этого дома, пленницей самой себя - вся жизнь моя замерла под знаком будущего ребенка. И она, которая теперь делала все возможное, чтобы мне во всем угодить, перешла в своих рассказиках и новостях к "теме детей". Она стала употреблять все выражения, причем дословно, которые раньше употребляла в отношении к детям я. О детях я говорила всегда с презрением, даже со скукой. Я уже тогда знала, что дети существуют, чтобы в какой-то момент заменить тех, которые со временем - от болезней, от старости - в конце концов сойдут на нет, а мы надеемся сделать еще один шажок вперед благодаря детям. Но своей беспомощностью они нам постоянно мешают! Конечно, иметь в доме ребенка, за которым все время надо было бы следить, который играл бы с ножами или со спичками, который мог бы заползти вверх по лестнице только затем, чтобы оттуда свалиться, который переходил бы улицу только затем, чтобы его сбила машина, - большое беспокойство, и я буду уже не женщиной, а только матерью. А сейчас она постоянно смотрит на мой живот, повторяя все то, что раньше говорила о детях я, она повторяет это с легкой издевочкой, но лезвие ее издевочки обильно смазано особого рода сладостью... чаще всего когда она намекает на тот самый садик, где был зачат ребенок. Иногда мне хочется просто вышвырнуть ее вон, иногда - бухнуться перед ней на колени, умоляя, чтобы она не

АДВОКАТ И ОХРАНА, ДАБЫ УБЕРЕЧЬСЯ ОТ ЭТОЙ ОПАСНОЙ БОЛЕЗНИ, ОБРАТИЛИСЬ В БЕГСТВО, ЧТО КАСАЕТСЯ ЗАКЛЮЧЕННОГО, ТО ОН БЕЗОТЛАГАТЕЛЬНО ПОЛУЧИЛ НЕОБХОДИМУЮ МЕДИЦИНСКУЮ ПОМОЩЬ / ОКОЛО 9 ЧАСОВ ВЕЧЕРА КРЕСТЬЯНИН ПОСЛАЛ СВОЮ 8-ЛЕТНЮЮ ДОЧКУ ЗА ТАБАКОМ И СПИЧКАМИ - НА ОБРАТНОМ ПУТИ ДЕВОЧКА ПОДОЖГЛА НЕМНОЖКО СОЛОМЫ, КОТОРАЯ ТОРЧАЛА ИЗ АМБАРА, ПОЖАР НАСТОЛЬКО СТРЕМИТЕЛЬНО РАСПРОСТРАНИЛСЯ, ЧТО ЧЕРЕЗ НЕСКОЛЬКО МИНУТ ЗАХВАТИЛ ВТОРОЙ ХУТОР, КОГДА

проговорилась. Я стала перед ней беззащитна - ее глаза, нацеленные на мой живот, превращены в орудия убийства... Я всегда стояла как бы над такими людьми, как она и мой муж, потому что они были слишком много думавшими, сомневавшимися существами, я же, наоборот, существом действовавшим. Они торчали на обочине главного пути, лишь с презрением наблюдая, я же, которая изо всех сил стремилась идти по этому пути вперед, вкалывая и борясь, сделала по рассеянности в некий момент что-то ошибочное, за что они теперь смотрели на меня с осуждением. Они... нет, пока только она. Сколько времени осталось до тех пор, когда в какой-то мучительный момент она откроет ему мою тайну - только затем, чтобы завершить наконец свою докторскую диссертацию, чтобы поглазеть, как именно он это воспримет, точнее, устоит ли он вообще на ногах от такого удара? Да ведь она и в самом деле ребенок - погружает детскую лодочку в ведро с водой и устраивает там бурю только для того, чтобы понаблюдать: а как эта лодочка будет тонуть? Я утешалась лишь тем, что была парализована временно, тем, что, как только ребенок наконец появится на свет, я восстановлю мои жизненные силы и снова начну действовать. Я верила в это... Почти ничего не помню из той ночи, когда ребенок наконец родился. Мое сознание постепенно погружалось в темную яму, я вся раскрывалась, разрываясь до самого дна, из меня вытекали воды, а я жаждала лишь погружаться глубже, глубже, остаться одной, умереть. Когда я проснулась, скудное солнце уже играло на моих вялых прозрачных руках, лежавших поверх одеяла... до меня долетал шепот двух голосов... Я вспомнила, что родился ребенок, что он сейчас лежит рядом со мной в своей детской кроватке. Муж склонился над ним и смотрел на него - но не один. Они склонились вместе, разглядывая ребенка от некой другой пары... то есть от меня и моего зятя... И вот... благодаря ребенку, которого они затем положили на свои соединившиеся руки, он открыл для себя то, что я знала давно: что он любит ее. Нет, мои испытания еще не закончились. Я наконец прозрела: вся эта история была, по сути, безумной. Мы втроем исполняли танец, да, именно танец, конца которого не ведает даже Господь Бог, но я все это время надеялась, даже молилась, чтобы она по крайней мере не осознала происходящего и чтобы он продолжал любить ее молча, чувствуя, что неразумно тратить свою любовь на сущего ребенка. Правда, его нельзя в чем-либо упрекнуть, так же как нельзя в чем-либо упрекнуть и меня, - стряслась беда, и она необратима. Это все равно как если бы разразилось землетрясение, или война, или голод - но мы должны выжить. "Мы", говорю я... имея в виду тех, кто такие

ПРИБЫЛА ПОЖАРНАЯ КОМАНДА, ПЛАМЯ УЖЕ БУШЕВАЛО НА ДВУХ ТЫСЯЧАХ КВАДРАТНЫХ МЕТРАХ ЗАСТРОЕННОЙ ТЕРРИТОРИИ / ОДИН МУЖЧИНА ПОКОНЧИЛ С СОБОЙ НЕОБЫЧНЫМ ОБРАЗОМ: ОН ВОТКНУЛ СЕБЕ В УШИ ПРОВОДА ДЕТОНАТОРА И НАЖАЛ КНОПКУ, ВСЛЕДСТВИЕ ЧЕГО ЕГО ЧЕРЕП ВЗОРВАЛСЯ / БЕЗО ВСЯКОГО ОБЪЯСНЕНИЯ 14-ЛЕТНЯЯ ДЕВОЧКА, ПОКИНУВ В СУМЕРКАХ РОДИТЕЛЬСКИЙ ДОМ, ПОДОЖГЛА ВНАЧАЛЕ ДРУГОЙ ДОМ, А ЗАТЕМ И ГАРАЖ, ПОСЛЕ ЧЕГО ОНА ПРОНИКЛА В ЦЕРКОВЬ, ГДЕ НА АЛТАРЕ ЗАПАЛИЛА БИБЛИЮ И НАЦИОНАЛЬНЫЙ ФЛАГ,

же, как я, а не как эти двое, которые, склонясь над постелькой ребенка, сгорают от жажды взаимных объятий. Но теперь было уже поздно для моих молитв - теперь она поняла, что он жаждал узнать ее маленькое тело, жаждал ее губ, жаждал их дыхания на своих, его глаза жаждали проникнуть как можно глубже, на самое дно ее глаз, чтобы начать наконец погружение в кратер ее плоти. Подавленный, он спустился по лестнице, а она осталась, легко перепархивая оттуда - сюда, от ребенка - ко мне, от меня - к ребенку. Она еще не приняла участия в игре, еще не вступила в танец по-настоящему, но уже кружилась вокруг нас двоих, по капелькам дегустируя нашу интимную жизнь, как неведомое ей до того хмельное питье. В моей голове постоянно стучал страх, выложит ли она ему все вот-вот или нет, да или нет, иногда мне хотелось, отчаянно вопя, заорать, что все было предопределено, что ни я, ни он не были в состоянии что-либо изменить. И вот в один вечер его принесли домой - час, которого я, ужасаясь, беспрерывно ждала годами, наступил. Правда, я представляла это не так... я всегда боялась, что это случится в каморке, но это произошло на работе - он, видимо, бросился с железной лестницы. Он, видимо, все узнал, и у него не хватило духу вернуться домой, чтобы швырнуть мне в лицо мой позор. "Не хватило духу", говорю я... это мое выражение и мои слова, потому что я не знаю его выражений и его слов. Я отдаю себе отчет в том, что никогда не понимала, почему он держится в стороне, почему он всегда безразличен - морозильные камеры своим холодом, наверное, подавили его... его постепенно убивали и морозильные камеры, и наша цивилизация, над которой мы трудились, в которую вложили все силы, и вся эта очеловеченная природа, которой мы постепенно заменили прежнюю, - новая природа, в которой он так и не прижился. Все эти годы я жила в постоянном страхе, ожидая от него этого шага. Я была уверена, что он его совершит, рано или поздно, а нынче бабах!
– он это и сделал - из-за ребенка, который был зачат не от него. Мужа внесли в дом, и в этот момент мне наконец было дано постичь, что все эти годы, несмотря ни на что, я ужасно любила его - любила, словно он был дитя, которое не похоже на других и которого поэтому прижимают к себе с особой нежностью и любовью. А может быть... я любила его еще и по-другому, да, по-другому, просто как женщина любит мужчину, потому что, когда он довольно долго лежал вот так - сначала не поддаваясь смерти, а потом даже пошел на поправку, мне открылось, что это произошло не из-за ребенка. Девчонка. Он любил ее, он хотел ее до безумия, тело в тело. Морозильные камеры не смогли уничтожить его

ВООРУЖЕННАЯ ЭТИМИ ФАКЕЛAМИ, ОНА БРОСИЛАСЬ РАСПРОСТРАНЯТЬ ПОЖАР ДАЛЬШЕ И ДАЛЬШЕ, НАПИСАВ ПРЕДВАРИТЕЛЬНО МЕЛОМ НА ЧЕРНОМ КАМНЕ: ПОШЛИ ВЫ ВСЕ К ЧЕРТУ / 55-ЛЕТНИЙ МУЖЧИНА НЕСКОЛЬКО НОЧЕЙ ПОДРЯД СЛЫШАЛ ЖАЛОБНОЕ МЯУКАНЬЕ КОШКИ, ДОНОСЯЩЕЕСЯ С ЧЕРДАКА; ПОЖАЛЕВ ЕЕ И РЕШИВ КАК-ТО ЕЙ ПОМОЧЬ, ОН ТУДА ЗАЛЕЗ, ОДНАКО, БЕЗУСПЕШНО ПЫТАЯСЬ ПОЙМАТЬ УЛИЗНУВШЕЕ В ИТОГЕ ЖИВОТНОЕ, ПОТЕРЯЛ РАВНОВЕСИЕ И РУХНУЛ С БОЛЬШОЙ ВЫСОТЫ: СМЕРТЬ НАСТУПИЛА МГНОВЕННО.

мощный инстинкт, который все же проломил его собственную ледяную коросту... но тут же наткнулся на искусственный лед общественных загородок. Я все время о муже, о муже, не о себе - это доказывает, что я ему сочувствовала, что в первую очередь я думала о нем и желала его выздоровления. И я искренне надеялась, что после этого мы сможем оставить все позади и продолжим потихоньку наш путь - как воды ручья, которые, наткнувшись на препятствие, бурля и пенясь, какое-то время раздваиваются, но затем вновь соединяются, чтобы единым руслом течь дальше. Однажды я вернулась после прогулки с ребенком - она, сидя в кресле, склонилась над ним... Она тоже вступила в танец. Из зрителя она тоже превратилась в участника. И самое ужасное было: я окончательно поняла, что они были существами одной расы, одной породы. Получается, я ошибалась, считая, что у нас есть единая цель. Каждый из нас троих - окруженный коварными водами остров, и все, к чему пришли вместе именно мы, не имеет отпечатка наших личностей - то же самое могло произойти совсем с другими людьми. Но что же теперь делать мне? Жить, как эти двое, - и ждать, когда над нами сомкнутся первобытные джунгли?