И, подметая ногами куски старых газет, я прошёл мимо.

6. Таня.

Парк. Когда-то сюда опасно было заходить. Может, и сейчас опасно. Но мне уже давно не пятнадцать лет.

Подростком я обходил этот парк стороной. Ночные фонари этих, вот, аллей настороженно светили мне. Словно предупреждали: "Близко не подходи. Берегись". А утром хулиганы-одноклассники рассказывали о кровавых ночных стычках, демонстрировали боевые фингалы и добытые в схватках чужие кастеты. Героем считался тот, кому удавалось не просто выбить один-два зуба, а по настоящему сломать челюсть.

Следом за парком - небольшой пятиэтажный дом. Давно знакомый дом. Он, как будто бы, тоже стал меньше, постарел и осунулся, постарел и осыпался седой штукатуркой.

Здесь живет Таня. По крайней мере, жила когда-то.

Таня - это очень важная глава моей недописанной жизни. Нужно очень и очень много хороших больших слов, чтобы рассказать, объяснить, что эта глава для меня значит.

Я знал Таню с пятого класса, и она казалась мне единственной героиней всех когда-либо, кем-либо сочиненных романов. Хорошо помню ее волнистые каштановые волосы, к которым я никогда так и не прикоснулся, которыми я только и мог - что любоваться украдкой, словно бы воровал у жизни что-то, мне не принадлежащее. А в ее серых глазах мне виделось отражение непрожитой жизни - жизни, которая никогда уже не будет мной прожита. Эти ее глаза мне не однажды снились потом - за те десять лет на чужбине. Я видел глаза Тани ночью и после этого просыпался. Просыпался, и меня опять окружали полупонятная речь, серые, выметенные тротуары и одинаковые дома североамериканских городов. А маленькая туапсинская улочка на берегу далекого моря снова оказывалась безнадежно затерянной где-то и жила теперь только в воспоминаниях.

Но, вот, эта самая улочка передо мною. Казалось, я очутился в своем прошлом. Из подъезда сейчас выйдет Таня. Увидев меня, она улыбнется своей трогательной и беззаботной улыбкой. А потом уйдет - вдаль по этой улочке. Я буду смотреть вслед, пока Таня не исчезнет за поворотом. А потом - длинным путем, в обход страшного парка, домой; в обход - чтобы не встретиться с жестокими туапсинскими хулиганами. А дома, наверное, мама уже приготовила обед. А папа читает газету...

Из подъезда вышел мужик с красной физиономией. В его авоське немелодично побрякивала пустая тара.

Я шагнул ближе, огляделся и вошёл внутрь.

Подъезд дышал сыростью, грязью и неуютом. Получается, Таня уже много лет живет в ужасных условиях. Или, может, это мне после сытой, раскормленной Канады все теперь таким кажется?..

Я поднимался по лестнице. Возможно, Тани уже давно нет здесь. Все бежит, все меняется. Ведь, как никак, десять лет прошло.

А что я скажу, если Таня откроет мне сейчас дверь?.. В кармане лежит бумажник, туго набитый зелёными американскими банкнотами. Что-нибудь да скажу. Вряд ли Таня живёт в роскоши.

Стоило мне увидеть дверь - её дверь, и я сразу же всё понял. Старая, порванная обивка, которую не меняли, наверное, лет пятнадцать - она явно хотела ремонта. И, все-таки, я остановился, увидев эту дверь. Остановился перевести дыхание. Сердце стучало так сильно, что мне казалось, я слышал, как оно стучит. Удар. Удар. Удар...

Я всматривался в дверь и видел ясно - здесь, за этой рваной обивкой живет бедность.

Я позвонил, но звонок не реагировал. Пришлось стучать. Сначала слышна была только тишина. Потом что-то зашевелилось, задвигалось; казалось, мертвец переворачивается у себя в могиле.

– Кто там?
– спросил чей-то голос. Не понять было - мужчина это или женщина.

– Здравствуйте, - ответил я как можно вежливее.
– Я ищу знакомых. Они здесь жили когда-то...

Потом щелкнул несколько раз замок...

Я замер... и увидел незнакомую женщину. Да, наверное, я угадал. Таня здесь не живет больше. Очевидно, они поменяли квартиру. Или, может, переехали в другой район.

Незнакомая женщина быстро оглядела меня. Спросила:

– Че надо?

Пропойца какая-то. Под глазами - тяжёлые, увесистые мешки. Со лба ее уныло свисал клок нечесанных, грязных волос. Я открыл рот и, вдруг...

– Простите, Метеоровы здесь живут?

Эта была первая жалкая глупость, которая сейчас пришла мне в голову. Пьянчуга смерила меня подозрительным взглядом. Очевидно, уже решила, что перед ней наводчик. Или квартирный вор.

– Какие еще те Метеоровы?..

Она выругалась неприлично и быстро закрыла грязную дверь.

Я шёл вниз, спотыкаясь. Ступеньки подпрыгивали под ногами, словно бы хотели сбросить, столкнуть меня. Я хватался рукой за облущенные перила. И перед глазами, как ужас, как наваждение, как больной кошмар, стояло припухшее лицо той чужой незнакомой женщины из грязной, как мусорная свалка, квартиры. Женщина эта все так же пристально и внимательно продолжала вглядываться мне в лицо и, казалось, уже начинала меня узнавать... Неужели, узнала?..

Весь заготовленный мною монолог рассыпался на отдельные, теперь никому не нужные и совершенно бессмысленные слова. Все те фразы, что я нес к ней через десять лет своей трудной и непростой жизни, казались мне теперь пустыми и обращенными в никуда. Все онемело вокруг, все притихло, замерло.

Я вышел на улицу, оставив за спиною страшный подъезд.

Мне стало ясно, вдруг, что Таня умерла. Ее нет больше; нет и никогда не будет. Она умерла, чтобы у меня в памяти остаться той доброй красивой девочкой, какой я запомнил ее, и какой я ее видел во сне все эти долгие десять лет. Таня умерла, и вместо нее в опустевшей квартире поселилась грязная, сквернословящая пьянчуга.