Когда в конце концов упорное ненастье

Дождем зарешетит огромную тюрьму,

Заполоняют мозг, опутав ловчей снастью,

Немые пауки, подползшие к нему,

И лишь колокола, когда земля свинцова,

Терзают небеса в надежде на приют

И, словно беженцы без родины и крова,

Неутешимые, в пустыне вопиют.

И тянутся в душе беззвучной вереницей

Безвестные гроба неведомых бедняг,

А смертная тоска безжалостной десницей

В поникший череп мой вонзает черный стяг.

ВОЯЖ НА КИФЕРУ[2]

Легка была душа, как чайка над водой,

Когда на корабле поскрипывали тали

И парусник летел в безоблачные дали,

Пьянея от лучей, как ангел молодой.

А что за остров там, в расщелинах и скалах?

Кифера, господа, хоть он и знаменит,

О нем и старый хлыщ наслышан, и пиит,

Но в общем островок из самых захудалых.

Кифера! Колыбель сердечных тайн и смут!

Пеннорожденная, бессмертная, ты рядом,

И родина любви доныне дышит садом,

И даже камни там по-прежнему цветут?

О заповедный край страстей, стихов и арий,

Твоим роскошествам, и миртам, и цветам

На всех наречиях курили фимиам,

Кропя надеждами мифический розарий,

Где вечен голубков воркующий галдеж.

Увы, былой цветник заброшен и печален,

Но в вихре карканья над пустошью развалин

Я вдруг увидел то, что видеть невтерпеж.

О нет, не жгучих тайн воскресшие обряды

И не затерянный в укромной роще храм,

Где жрицы юные аттическим ветрам

Распахивали грудь, искавшую прохлады.

О нет. Где паруса вдыхали свежий бриз,

Распугивая птиц на отмелях и плитах,

Три шатких горбыля, над висельником сбитых,

Вонзились в небеса, как черный кипарис.

Он рос, облепленный голодной стаей птичьей,

Клещами щелкала их жадная орда,

Заглатывая плоть загнившего плода,

И в радостной борьбе трудилась над добычей.

Зиял пустых глазниц расколотый орех,

К ногам текло нутро, чтоб высохнуть от пыли,

И дружно грешника вороны оскопили

В отместку за разгул неправедных утех.

А бедра раздирал в соперничестве зверьем

Четвероногий сброд, учуявший жратву,

И опытный вожак учил их мастерству,

Заслуженный палач, завидный подмастерьям.

На острове любви родился ты и жил,

Невольный мученик забытого завета,

Ты искупил его, стал жертвой, и за это

Отказано в земле, где рос ты и грешил.

При взгляде на тебя, на куклу в балагане,

Меня от жалости и нежности к тебе

Стошнило памятью о собственной судьбе

И горлом хлынуло мое воспоминанье.

Я вспомнил воронье, мой бедный побратим,

И хищные клевки в усердьи неизменном,

А недоклеванное в пищу шло гиенам,

Чтоб голод утолить, но он неутолим.

Дремотных парусов качались опахала,

И радовался мир безоблачному дню,

И знал один лишь я, что душу хороню,

А в сердце ночь росла и кровью набухала.

На острове любви не скрасили цветы

Удавку двойника, лишенного могилы.

Вот дух и плоть мои. Пошли мне, Боже, силы

На наготу свою глядеть без тошноты.

ЛЕБЕДЬ

I

Андромаха, я помню твой плач по герою,

Но забыть ли, как жалкую нить ручейка

Нарекла Симоэнтом, оплакавшим Трою[3],

И слезами насытила вдовья тоска!

Он отмыл мою память от суетной пены,

И, пройдя Каррусель[4], я пойму наконец,

Что Париж не вернется (меняются стены,

Как ни грустно, быстрей наших бренных сердец).

Вспоминая бараков линялые краски,

Снова вижу тряпье за оконным стеклом

И зеленые лужи в расплесканной ряске,

И куски капителей, пошедших на слом.

Здесь когда-то зверинец ютился проездом.

Поутру, когда Труд покидает постель

И в безветрии дворники к темным подъездам

По булыжнику гонят сухую метель,

Там из клетки вдруг вырвался лебедь однажды.

Посреди мостовой, не щадя своих сил,