Но в спину нам уже билась песня, слаженная, чудесная, звучал чистый сильный голос жениха и такие же чистые голоса крестьян, подхвативших ее. Песня отражалась от стен, звенела неиспользованными бокалами в серванте...

"Когда она умолкнет, - думал я, - ждет меня долгое путешествие домой. Вот уж и друг мой заводит свой мотоцикл под окном, все не может завести, но заведет, несомненно, и помчимся мы по ночной Москве".

Однако вспомнил я и о старике, который ждал меня дома. Нельзя было удаляться слишком далеко от старика, который не всегда способен найти себе пропитание сам.

Я вспомнил о том, как кот из нижней квартиры выползает на подоконник и спит на солнце, а просыпаясь - выглядывает в открытое окно: что там, на улице? Не идет ли загулявший с вечера хозяин?..

Чем-то он был похож на моего старика.

В начале лета были у меня разные дела, и очень хотелось выполнить их все по списку. Но дела жили независимо от меня. Время наставало предотъездное, а путь лежал - на Кавказ.

А потом, уезжая, очень хотелось вернуться и упорядочить свою жизнь, но знал я, что на обратной дороге желание это пройдет.

Так и случилось.

Но пока я сидел перед огромным письменным столом Иткина и получал указания.

– Вам передадут отчет, - говорил он.
– Вы получите все бумаги, но запомните: больше всего меня интересует нефтеперерабатывающий завод. Нужно понять, что с ним сейчас происходит, а важнее всего - что с ним может произойти.

На этот раз я ехал с напарником. У меня было свое дело, а у него свое - мы не интересовались подробностями. Напарник мне достался огромный, тоже похожий силуэтом на овал, однако меня мирила с ним его молчаливость. Только в поезде, разглядывая через окно красивых женщин на станциях, он произносил оценивающе несколько слов:

– Вот елки зеленые.

Что это означало, я не знал.

А в южной республике, куда мы ехали, творилось что-то странное. Рубили головы подчиненным одного человека. Этот человек был бывшим командиром президентской гвардии, а теперь стал кем-то совершенно другим.

На вокзале нас встретили.

– Здравствуйте. Я - Рувим, - произнес горбоносый человек, по виду мне ровесник.
– Я оставил машину на площади, пойдемте.

Началась жизнь человека, путешествующего по казенной надобности.

Несколько раз я говорил с Рувимом, и с каждым разом разговор становился все откровеннее.

Через несколько дней мы даже пошли вместе пить пиво. Мир вокруг нас постепенно изменялся, исчезали запахи пыли и нагретого асфальта. Вечерело.

Изменялись и разговоры.

Мы пили пиво рядом с автостоянкой, положив руки на доску, укрепленную в распор между деревом и забором. Кружки были большие, довоенные, (хотя все теперь стало довоенным), почему-то с гербом города Владимира. Итак, мир постепенно изменялся, южный город окружал нас.

Стояла рядом белая "Волга" с открытыми дверцами, откуда матерились с акцентом, кричали по-русски и по-нерусски, и нерусский язык не оставлял простора для гласных.

– Ты живешь здесь не по чину, - говорил мне Рувим.
– Тебе нужно не пиво пить, а сидеть в ресторане.

– Спасибо, я учту.

– Здесь такой порядок, - продолжал он, - ты - то, как ты тратишь деньги. Важно, чтобы тебя уважали. Если ты будешь пить пиво под забором, как мы сейчас, или просто дружить с теми, кто пьет под забором, то тебя никто не будет считать за человека.

– А ты?
– спросил я.

– Я в этом городе вообще не жилец, - ответил Рувим, - что мне теперь до этого.

– Интересно, - я перевел разговор на другую тему, - интересно, а как народ здесь кормится, ведь так плохо с подвозом?..

– Знаешь, тут на окраине держат коров. Куриц там всяких...

– Почему ты не уезжаешь?
– спросил я Рувима.
– Что тебя держит?

– Поехали, по дороге мы заскочим в одно место, там ты все поймешь, - ответил Рувим.

Мы ехали вечерним городом, где все меньше и меньше было машин - потому что ездить вечером по улицам страшно. А вечер начинается часов в шесть, к восьми превращаясь в глухое ничейное и безвластное время.

Машина проехала по короткой улочке, похожей на деревенскую, повернула направо, опять направо и, наконец, остановилась у низкого панельного дома грязно-белого цвета.

Топоча по ступеням, мы поднялись на второй этаж и остановились перед дверью, крашеной ядовито-зеленой краской. Из-за двери слышались крики, и мне стало несколько не по себе, хотя немногому можно было удивляться в этом городе.

Рувим открыл дверь своим ключом, и мы прошли в прихожую, чистенькую и маленькую. Пахло медициной и детскими пеленками, которые не были детскими.