И вот, случилось то, что я предвидел.

Одним прыжком Царь Хирам очутился среди белых туарегов, посеяв среди этого караула величайшее смятение.

Другим прыжком он исчез во мраке. Я смутно заметил темное отверстие второго прохода, находившегося на другой стороне зала, напротив коридора, у выхода из которого я остановился.

«Это там», — подумал я.

Между тем, среди озадаченной и раздраженной стражи царило неописуемое, но бесшумное волнение, сдерживаемое, — это чувствовалось, — близостью какого-то высшего существа. Ставки и стаканы для игральных костей скатились в одну сторону, а чашки — в другую.

Двое из туарегов, которых зверь сильно потрепал, потирали себе бока, глухо ругаясь.

Излишне говорить о том, что я воспользовался их беззвучным переполохом, чтобы проскользнуть в зал. Я стоял, плотно прижавшись к стене второго коридора, того самого, куда нырнул Царь Хирам.

В то же мгновенье в глубокой тишине раздался серебристый звон колокольчика. По беспокойным движениям туарегов я понял, что следовал по правильному пути.

Один из шести туземцев поднялся. Он прошел мимо меня, и я двинулся вслед за ним. Я был совершенно спокоен.

Все мои движения были рассчитаны точнейшим образом.

«Чем я рискую в моем положении? — сказал я самому себе. — Тем, что меня вежливо отведут назад».

Туарег поднял драпировку. Вслед за ним и я вошел в покои Антинеи.

Это была огромная комната, казавшаяся и темной и освещенной. В то время, как ее правая сторона, где находилась Антинея, сверкала ровным и ярко очерченным абажурами светом, левая оставалась во мраке.

Те, кому приходилось бывать в жилищах Туниса, знают, что такое гиньоль, — нечто вроде квадратной ниши в стене, в четырех футах от земли, со входом, который плотно закрывается ковром. Туда взбираются по небольшой деревянной лестнице. Такой гиньоль я инстинктивно угадал налево от себя и осторожно в него проник. Мое сердце громко билось в темноте. И все же я оставался спокойным, совершенно спокойным.

Из этого убежища я мог все видеть и слышать. Я находился в комнате Антинеи. Ничем особенным, кроме громадного роскошного ковра, она не отличалась. Потолок ее тонул во тьме, но несколько разноцветных фонарей бросали мягкий рассеянный свет на блестящие ткани и меха.

Антинея курила, лежа на львиной шкуре. Возле нее стоял маленький серебряный поднос, а на нем — большая чаша. Царь Хирам, свернувшись у ее ног, жадно лизал их своим языком.

Белый туарег, приложив одну руку к сердцу, а другую ко лбу, стоял, словно вкопанный, в почтительном ожидании.

Резким голосом и не глядя на него, Антинея произнесла:

— Почему вы впустили гепарда? Ведь я сказала, что хочу быть одна.

— Он насильно проскочил мимо нас, госпожа, — ответил виноватым тоном белый туарег.

— Значит, двери не были на запоре?

Туарег молчал.

— Должен я увести гепарда? — спросил он.

И его глаза, устремленные на Царя Хирама, который смотрел на него довольно недоброжелательно, ясно говорили, что ему хотелось получить отрицательный ответ.

— Оставь его, раз он уж здесь, — сказала Антинея.

Она лихорадочно постукивала своей маленькой нервной рукой по подносу.

— Что делает капитан? — спросила она.

— Он только что пообедал с аппетитом, — ответил туарег.

— Он ничего не говорил?

— Да, он сказал, что хотел бы повидаться со своим товарищем, другим офицером.

Антинея еще нервнее застучала по маленькому подносу.

— А больше он ничего не говорил?

— Нет, госпожа, — ответил страж.

Мертвенная бледность разлилась по лицу Антинеи.

— Приведи его сюда, — сказала она вдруг.

Туарег поклонился и вышел.

С чувством невыразимого страха и беспокойства слушал я этот разговор. Итак, Моранж, Моранж… Неужели это правда? Мои сомнения были неосновательны?.. Он хотел меня видеть и не мог.

Я не сводил глаз с Антинеи. Я видел перед собою уже не надменную и насмешливую царицу нашего первого свидания. Золотой уреус исчез с ее чела; на ней не было ни одного браслета, ни одного кольца. Вместо пышного наряда

— обыкновенная вышитая золотом туника. Ее черные, ничем не сдерживаемые волосы струились темными волнами по ее тонким плечам и голым рукам.

Прекрасные веки Антинеи были покрыты густой синевой. Усталой складкой были сомкнуты ее божественные уста… И, увидя эту новую Клеопатру столь нетерпеливой и расстроенной, я, право, не знал, радоваться мне или печалиться.

Лежа у ее ног, Царь Хирам не сводил с нее неподвижного, полного преданности, взгляда.

Широкое орихалковое зеркало, светившееся золотым блеском, было вделано в стену с правой стороны. Неожиданным движением Антинея вдруг выпрямилась перед ним.

Я увидел ее обнаженной.