— Двенадцать тысяч, — сказал гетман.

— Тринадцать, — произнесла Сидия, которая, устроившись, с похотливой улыбкой, на коленях у графа, любовно соединяла свои фишки в маленькие стопки.

— Четырнадцать, — сказал я.

— Пятнадцать! — крикнула пронзительным голосом старая негритянка-маникюрша.

— Семнадцать! — громогласно возгласил гетман.

— Двадцать тысяч! — отчеканил повар.

И, напирая на каждое слово, он прибавил, бросив на нас вызывающий взгляд: — Двадцать. Я покупаю банк за двадцать тысяч.

Гетман с досадой махнул рукой.

— Дьявол! С этим животным ничего не поделаешь. Вам придется шпарить вовсю, поручик.

Куку поместился в середине стола, разделив таким образом играющих на два табло. Он начал тасовать карты и производил эту операцию с такой неподражаемой ловкостью, что я широко раскрыл глаза.

— Я говорил вам: совсем как у Анны Демонт, — шептал мне с гордостью гетман.

— Делайте вашу игру! — сказал лающим голосом негр. — Делайте вашу игру, господа!

— Подожди, скотина! — сказал ему Беловский. — Ведь ты видишь, что стаканы пусты… Какамбо, сюда!

Смешливый массажист немедленно наполнил бокалы.

— Сними! — обратился Куку к красивой туземке Сидии, сидевшей направо от него.

Молодая женщина прорезала колоду левой рукой: она верила, по-видимому, в приметы или, может быть, просто потому, что ее правая рука держала в тот миг наполненный стакан, который она подносила к губам. Я увидел, как вздулось ее тонкое матовое горло, пропуская вино.

— Даю, — сказал Куку.

Мы сидели за столом в таком порядке; с левой стороны — гетман, затем — Агида, которую он обнимал за талию с развязностью истого аристократа, потом

— Какамбо, туземка и двое негров, с важным и внимательным видом следивших за игрой; справа находились: Сидия, я, старая маникюрша Розита, цырульник Барбуф, другая чернокожая женщина и двое белых туарегов, таких же серьезных и сосредоточенных, как и их симметрически сидевшие, с моей стороны, товарищи.

— Беру, — ответил гетман.

Сидия отрицательно покачала головой.

Куку дал гетману четверку, а себе вытянул пятерку.

— Восемь! — крикнул Беловский.

— Шесть, — сказала красивая Сидия.

— Семь, — вывернул свои карты Куку. — Одна табло платит другому, — холодно прибавил он.

— Дублет! — заявил гетман.

Какамбо и Агида последовали его примеру. На нашей стороне партнеры были сдержаннее. Маникюрша, например, не делала ставок больше двадцати франков.

— Я требую, чтобы оба табло играли ровно, — невозмутимо сказал Куку.

— Какой невыносимый субъект! — выругался граф.На, лопай! Теперь ты доволен?

Куку дал карту, открыв себе девять.

— Честь спасена! — заорал Беловский. — У меня восемь…

У меня было два короля, и потому я не обнаружил ни малейшего неудовольствия. Розита взяла у меня из рук карты.

Я взглянул на сидевшую справа от меня Сидию. Ее длинные черные волосы ниспадали густыми волнами ей на плечи. Она была, действительно, очень хороша, будучи слегка навесела, как и все это фантасмагорическое общество.

Она тоже посмотрела на меня, но украдкой, словно пугливый зверек.

«А! — подумал я. — Она, кажется, меня боится. На лбу у меня, должно быть, написано: „Посторонним охота воспрещается“.

Я коснулся ее ноги. Она испуганно ее отдернула.

— Кто прикупает? — спросил Куку.

— Мне не надо, — ответил гетман.

— Мне довольно, — сказала Сидия.

Повар вытянул себе четверку.

— Девять, — произнес он.

— Эта карта попала бы ко мне, — воскликнул граф, крепко выругавшись. — Ведь у меня было пять… вы понимаете… пять. Ах, и зачем только я поклялся тогда его величеству императору Наполеону III, что никогда не буду прикупать к пяти. Бывают минуты, когда я страшно от этого страдаю… Вот увидите: сейчас эта скотина Куку покажет нам кукиш.

Он был прав, ибо негр, к которому перешли три четверти всех ходивших по столу фишек, поднялся с важным видом на ноги и вежливо откланялся компании:

— До завтра, господа!

— Убирайтесь все отсюда! — крикнул гетман Житомирский. — Останьтесь со мной, господин де Сент-Ави.

Когда все удалились, он снова налил себе большой стакан вина. Потолок зала был окутан серым дымом.

— Который час? — спросил я.

— Половина первого… Но ведь вы не покинете меня… ведь, нет, мой друг… мой дорогой друг… У меня очень тяжело на сердце, очень тяжело…