Я нес эту должность уже пять месяцев и, по правде говоря, хорошо справлялся со своим ответственным положением, будучи, вместе с тем, вполне доволен своей независимостью. Я могу даже сказать, нисколько себе не льстя, что под моим руководством служба шла совсем не так, как при капитане Дьеливоле, предшественнике де Сент-Ави… Этот капитан Дьеливоль был прекрасный человек, ветеран колониальной армии, служивший унтер-офицером во времена Доддсов и Дюшенов; но он питал большую слабость к крепким напиткам, а когда выпивал, то путал слишком часто все диалекты и был способен подвергнуть хаусса допросу на наречии сакалавов 9 . Никто в форту не был таким скупым в употреблении воды, как он. Однажды утром, когда он готовил, в присутствии старшего вахмистра, свой абсент, Шатлен, внимательно наблюдавший за стаканом капитана, с удивлением заметил, что жидкость побелела от влитой в нее в большем, чем обыкновенно, количестве воды. Он поднял голову, чувствуя, что происходит что-то необычное.

Неподвижно застыв и держа в руке наклоненный вниз графин, капитан Дьеливоль смотрел неподвижным взглядом на капавшую на сахар воду. Он был мертв.

В продолжение пяти месяцев, прошедших со дня смерти этого симпатичного пьяницы, в высших сферах совсем, казалось, не интересовались вопросом о его заместителе. Одно время я даже надеялся на приказ о закреплении за мною должности, которую я фактически занимал… И вдруг — это внезапное назначение…

Капитан де Сент-Ави… В Сен-Сире он состоял под моим начальством. Потом я потерял его из виду. Вскоре, однако, он снова привлек мое внимание своим быстрым движением по службе и полученным им — вполне заслуженно — орденом за три чрезвычайно смелых путешествия в Тибести и Аир. Вслед за тем неожиданно разыгралась таинственная драма его четвертого путешествия — той знаменитой экспедиции, которую он предпринял вместе с капитаном Моранжем и из которой из двух исследователей возвратился только один. Во Франции все забывается очень быстро. С тех пор прошло шесть лет. Я ничего больше не слышал о СентАви. Я даже думал, что он вышел в отставку. И вдруг он оказался моим начальником.

«Э, — подумал я, — не все ли равно: тот или другой… В училище все были от него в восторге, а мои отношения с ним были всегда наилучшими. Да и, наконец, ведь я еще не прослужил положенного для капитанского чина срока».

И, беспечно насвистывал, я вышел из канцелярии.

Положив ружье на слегка остывшую землю, я уселся вместе с Шатленом возле лужи, занимавшей середину тощего оазиса; за нами находилась скрывавшая нас изгородь из стеблей хальфы 10 . Заходившее солнце окрашивало в розовый цвет небольшие каналы стоячей воды, орошавшие скудные посевы оседлых чернокожих.

Во время перехода мы не сказали ни слова. Ни звука не проронили мы также, когда подстерегали дичь. Шатлен, по-видимому, сердился.

В таком же глубоком молчании мы подстрелили, друг за другом, несколько жалких горлиц, подлетевших, волоча свои отяжелевшие от дневной жары крылья, к густой зеленой воде, которою они утоляли свою жажду. Когда у наших ног оказалось штук шесть тонких окровавленных телец, я положил руку на плечо унтер-офицера.

— Шатлен!

Он вздрогнул.

— Шатлен, я вам только что нагрубил. Не сердитесь на меня. В этом виноват тяжелый послеобеденный час и проклятый полуденный жар.

— Вы — начальство, поручик, — ответил он тоном, который хотел сделать сердитым, но который вышел взволнованным.

— Шатлен, не надо на меня сердиться… Вы должны мне кое-что сказать. Вы знаете, о чем идет речь.

— Право, не знаю… Нет, не знаю.

— Шатлен, Шатлен… я говорю серьезно. Расскажитека мне о капитане де Сент-Ави.

— Я ничего о нем не знаю, — сказал он резко.

— Ничего? А ваши недавние слова?..

— Капитан де Сент-Ави — смелый человек, — пробормотал он, упрямо опустив голову. — Он ездил в Бильму и в Аир; он побывал совершенно один в таких местах, где никто никогда не был. Он — смелый человек.

— Конечно, он — смелый человек, — произнес я с бесконечной кротостью, — но он убил своего товарища, капитана Моранжа, не правда ли?

Старый вахмистр вздрогнул.

— Он — смелый человек, — упрямо повторил он.

— Не ребячьтесь, Шатлен. Уж не боитесь ли вы, что я донесу о ваших словах вашему новому начальнику?

Я попал метко. Он подскочил.

— Вахмистр Шатлен не боится никого, поручик! Он сражался в Дагомее против амазонок; он был в стране, где из каждого куста высовывается черная рука и хватает вас за ногу, в то время как другая рука отрубает эту ногу ударом сабли.

— Значит, все, что рассказывают… и что вы сами будто…

— Значит, все это — слова.

— Слова, Шатлен, которые повторяют во всей Франции.

Он не ответил и еще ниже опустил голову.

— Ослиная башка! — вспыхнул я. — Ты будешь говорить или нет?

— Поручик, поручик, — умоляюще произнес он. — Клянусь вам, что я ничего не знаю…

— Ты мне сейчас же расскажешь все, что тебе известно. А не то, вот тебе мое слово: ровно месяц я буду с тобой разговаривать только по делам службы.

Хасси-Инифель… Тридцать туземных солдат… Четверо европейцев: я, вахмистр, ефрейтор и Гурю… Угроза была страшная и произвела свое действие.

— Ну, хорошо, поручик, — сказал он с тяжелым вздохом. — Но, по крайней мере, вы не станете потом упрекать меня за то, что я сообщил вам о начальнике такие вещи, которых не следует говорить, в особенности, когда они основаны на застольных разговорах офицеров.

— Я слушаю.

Это случилось в 1899 году. Я был тогда ефрейторомфурьером в Сфаксе, в 4-м спагийском полку. Я был на хорошем счету, а так как, кроме того, не прикасался к вину, то старший полковой адъютант поручил мне заведывание офицерской столовой. Хорошее это было место: ходить на рынок, подсчитывать расходы, записывать выдаваемые из библиотеки книги (их было немного) и хранить ключ от буфета с крепкими напитками, так как полагаться на вестовых в этом деле никак нельзя. Полковник у нас был холостой и обедал вместе с офицерами. Однажды вечером он явился с опозданием и, усевшись с несколько озабоченным лицом на свое место, потребовал внимания.