Я с удовольствием взглянул на свое гладкое, словно возрожденное лицо.

«Антинея любит, должно быть, американский тип,подумал я. — Какое оскорбление для памяти ее достойного деда Нептуна!» В эту минуту снова вошел веселый негр и положил на диван довольно увесистый узел. Цырюльник исчез. Я с удивлением смотрел, как из свертка, который осторожно разворачивал мой новый камердинер, постепенно появлялся полный костюм из белой фланели, в точности походивший на те, которые носят в Африке, в летнее время, французские офицеры.

Просторные и мягкие брюки казались сшитыми словно по мерке. Куртка сидела на мне безукоризненно и даже была украшена (эта подробность заставила меня ахнуть от изумления) двумя присвоенными моему чину подвижными золотыми нашивками, которые держались на рукавах при помощи петличных шнурков. В качестве обуви я получил пару высоких туфель из красного сафьяна с золотыми суташами, а белье, все из шелка казалось присланным прямо с улицы Мира, в Париже.

— Завтрак был чудесный, — пробормотал я, оглядывая себя с довольным видом в зеркало, — помещение вполне благоустроенное… посмотрим остальное…

Я не смог подавить легкую дрожь, припомнив вдруг статуи красного мраморного зала.

В эту минуту стенные часы пробили половину пятого.

В дверь тихо постучали. На пороге комнаты появился высокий белый туарег, уже служивший мне проводником.

Я снова последовал за ним.

Опять потянулись, один за другим, длинные коридоры.

Я все еще был взволнован, но соприкосновение с водой вернуло мне некоторое самообладание. Кроме того, — хотя я не хотел себе в этом сознаваться, — я чувствовал, как во мне быстро нарастало безграничное любопытство. В эту минуту, если бы мне вдруг предложили отвезти меня обратно на дорогу белой равнины, у Ших-Салы, я, наверное, ответил бы отказом. Я почти не сомневаюсь в этом.

Я пытался пристыдить себя за это любопытство. И подумал о Майфе.

«Он тоже шел по этому коридору. А теперь он — там, в красном мраморном зале».

Но я не успел углубиться в это воспоминание. Совершенно неожиданно, словно на меня налетел болид, что-то сильно меня толкнуло и опрокинуло на землю. В проходе было темно. Я ничего не видел. До меня донесся лишь чей-то насмешливый вой.

Белый туарег отскочил в сторону, плотно прижавшись спиной к стене.

— Ну, вот, — пробормотал я, поднимаясь на ноги.Опять начинается чертовщина!

Мы продолжали наш путь. Вскоре коридор стал» светлеть, озаряясь постепенно каким-то сиянием, исходившим на этот раз не из размещенных в проходе розовых светильников.

Мы дошли, таким образом, до высокого бронзового входа в виде ворот, покрытого сверху донизу ажурной резьбой, которая ярко просвечивала и напоминала странное кружево. До меня донеслись чистые звуки колокольчика.

Обе половинки двери отворились. Туарег, оставшийся в коридоре, закрыл их за мной.

Машинально я сделал несколько шагов и пошел, было, вперед, как вдруг остановился, словно вкопанный, защищая глаза рукой.

Я был ослеплен внезапно открывшимся передо мной широким лазурным просветом.

В продолжение нескольких часов я не выходил из полумрака и отвык от яркого дйевного света. Теперь же широкими волнами он лился мне навстречу с одной стороны обширного зала.

Последний находился в нижней части горы, изрезанной проходами и галлереями не хуже египетской пирамиды.

Будучи расположен на одном уровне с садом, который я видел утром с балкона библиотеки, он казался его продолжением. Переход почти не чувствовался: если под высокими пальмами сада были разостланы ковры, то в лесу колонн, поддерживавших своды зала, порхали птицы.

Вся часть зала, которая не находилась под непосредственным действием светового потока, лившегося прямо из оазиса, тонула вследствие резкого контраста в полумраке.

Солнце, медленно угасавшее за горой, скрашивало в розовый цвет гравий садовых дорожек и в кроваво-красный — перья священного фламинго, стоявшего, подняв одну ногу, на краю маленького озера, сверкавшего, как темно-алый сапфир.

Вдруг, еще раз, я полетел на землю. Какая-то масса внезапно обрушилась на мои плечи. Я почувствовал на своей шее чье-то теплое шелковистое прикосновение, а на затылке — горячее дыхание какого-то живого существа. В то же мгновение повторился насмешливый вой, уже раз смутивший меня в коридоре.

Сильным движением всего тела, я освободился от навалившейся на меня тяжести, нанеся, вместе с тем, наудачу могучий удар кулаком в сторону противника. Снова раздался вой, но на этот раз болезненный и гневный.

В ответ на него до меня донесся громкий и продолжительный смех. Вне себя от ярости, я выпрямился во весь рост, отыскивая глазами наглеца с намерением учинить над ним жестокую расправу. Но в ту же секунду мой взор застыл и остался неподвижным.

Я увидел Антинею…

В наиболее темной части зала, под отдельным сводом, искусно и необыкновенно ярко освещенным мальвовым светом двенадцати громадных широких окон, на груде пестрых подушек и драгоценнейших персидских ковров белого цвета, — полулежали четыре женщины.