— Мне кажется, однако, что Ин-Сала…— заметил я, несколько смущенный.

— Ин-Сала! Тиди-Кельт! Но, мой бедный друг, в последний раз, когда я там был, я видел там столько же старых газет и пустых коробок из-под сардин, сколько их валяется в воскресные дни в Венсенском лесу.

Его пристрастие и явное желание меня задеть вывели меня из себя.

— Да, конечно, — ответил я с раздражением, — но ведь я не ездил до…

Я запнулся. Но было уже слишом поздно.

Он впился в меня глазами.

— До? — спокойно спросил он.

Я не отвечал.

— До? — повторил он. Так как я продолжал безмолвствовать, то он докончил:

— До уэда Тархита, не правда ли?

Как известно, на высоком берегу уэда Тархита, в ста двадцати километрах от Тимиссао, на 23°5' северной широты, был погребен, согласно официальному донесению, капитан Моранж.

— Андрэ! — воскликнул я очень неудачно. — Клянусь тебе…

— В чем?

— Что я и не думал…

— Говорить об уэде Тархите? Почему же? Какая причина, чтобы не говорить со мной об уэде Тархите?

Видя мое молчание и умоляющий взгляд, он пожал плечами.

— Идиот! — сказал он просто.

И ушел, а я даже не подумал о том, чтобы оскорбиться.

Но мое смирение не обезоружило Сент-Ави. Я убедился в этом на следующий день, при чем он выместил на мне свое дурное настроение довольно неделикатным образом.

Не успел я подняться с постели, как он вошел в мою комнату.

— Можешь ты мне объяснить, что это значит? — спросил он.

Он держал в руке папку с документами и бумагами.

В те минуты, когда у него разыгрывались нервы, он имел обыкновение в ней рыться, в надежде найти повод для проявления своего начальнического гнева.

На этот раз случай пришел ему на помощь.

Он раскрыл папку. Я сильно покраснел, заметив слегка проявленный и хорошо мне знакомый фотографический снимок.

— Что это такое? — повторил он с пренебрежением.

Я уже неоднократно подмечал, что, бывая в моей комнате, он бросал недоброжелательные взгляды на портрет мадемуазель С., и потому сразу догадался, в ту минуту, что он ищет со мной ссоры с определенным и злым умыслом.

Я, однако, сдержался и запер в ящик стола злополучный снимок.

Но мое спокойствие не соответствовало его намерениям.

— Впредь, — сказал он, — следи, пожалуйста, за тем, чтобы твои любовные сувениры не валялись среди служебных бумаг.

И прибавил с невероятно оскорбительной усмешкой:

— Не надо давать Гурю соблазнительных поводов для возбуждения.

— Андрэ, — сказал я, побледнев, — приказываю тебе…

Он выпрямился во весь свой рост.

— Что? Подумаешь, какое важное дело! Ведь я позволил тебе говорить об уэде Тархите. Мне кажется, что я имею право.

— Андрэ!

Но он, не обратив внимания на мое восклицание, уже смотрел насмешливыми глазами на стену, где висел портрет, с которого я сделал снимок.

— Ну, ну, прошу тебя, не сердись! Однако сознайся, между нами, что ей следовало бы быть немножко полнее…

И, прежде чем я успел ему ответить, он исчез, напевая бесстыдный куплет слышанной им когда-то песни:

В Бастилии, в Бастилии — Любовь сильна, сильна К Нини, Навозной Лилии…

Мы не разговаривали три дня. Мое раздражение против него было неописуемо. Разве я был повинен в его злоключениях? Разве моя вина, если из двух фраз одна всегда казалась ему намеком?

«Такое положение невыносимо, — решил я. — Надо положит ему конец».

И, действительно, конец скоро наступил.

Спустя неделю после сцены с фотографией мы получили почту. Едва я бросил взгляд на оглавление «Zeitschrift», немецкого журнала, о котором я уже говорил, как подпрыгнул от изумления. Я прочитал «Reise und Entdeckungen zwei franzosicher Oifiziere, Rittmeisters Mohrange und Oberleutnants de Saint-Avit, im Westlichen Sahara».

В ту же минуту я услышал голос моего товарища.

— Есть что-нибудь интересное в этом номере?

— О, нет, — ответил я небрежно.

— Покажи!

Я повиновался. Что оставалось мне делать?

Мне показалось, что он побледнел, пробегая оглавление журнала.

Тем не менее, совершенно естественным голосом, он мне сказал:

— Ты мне его одолжишь?

И вышел, бросив на меня вызывающий взгляд.

День тянулся медленно. Мы сошлись только вечером.

Сент-Ави был весел, очень весел, и от этой веселости мне становилось не по себе.