Но он знал. Она подстроила эту встречу. Неужели даже Генриетте нельзя доверять?

– Ты моя невестка, Генриетта, – твердо сказал Люк. – Все, что случилось, случилось давным-давно с двумя детьми, которых больше не существует.

Но они существовали. Где-то глубоко внутри него, несмотря на то, что прошли долгие годы, все еще жил тот мальчик, которым он был когда-то. И где-то там была Генриетта и Джордж.

«Да, – сказал он себе. – Это правда. Это должно быть правдой».

– О Господи, – прошептала Генриеттта и вскинула руку, чтобы задорно помахать гулявшим в саду. – Клянусь, я больше никогда не буду гулять с твоим мужем, Анна, – весело закричала она. – Он всю дорогу расписывал мне, как он тебя любит, от самой изгороди, где мы встретились. Он даже не сделал мне комплимент о моей новой шляпке.

Наклонясь над перилами, отделявшими террасу от лужайки, Анна пристально взглянула на Люка, прежде чем улыбнуться Генриетте.

– Тогда это сделаю я, – рассмеялась она. – Тебе очень идет шляпка, Генриетта.

Люк поддался порыву. Он перегнулся через перила, обхватил жену за талию и поднял на руки, несмотря на ее протесты. Она снова рассмеялась, когда он поставил ее на землю рядом с собой.

– Через несколько месяцев вы уже не сможете сделать это так легко, ваша светлость, – сказала она, но вдруг вспыхнула и прикусила губу.

– О! Анна, – воскликнула Генриетта, прижав руки к груди. – Значит ли это то, что я думаю?

Люк заметил, что Эмили наклонилась и нюхает цветы, но Дорис слушала их с интересом.

– Анна носит ребенка, – сказал он, протягивая жене руку и радуясь тому, что она рядом. Он почувствовал облегчение, увидев ее, дотронувшись до нее и оттого, что может во всеуслышание заявить о том, что они навеки связаны друг с другом. Его сознание цеплялось за настоящее, отвергая прошлое.

Генриетта уже обнимала и целовала Анну, и Дорис присоединилась к ним. Они смеялись и говорили все разом. Люк скорчил гримасу и встретился глазами с Эмили. Она с недоумением смотрела на происходящее. Он пожал плечами и поднял брови, и она улыбнулась ему.

– Это будет мальчик, – говорила Генриетта. – Я знаю, Анна. Это должен быть сын. Как я счастлива за тебя – и за Люка, конечно, хоть он и не похвалил мою шляпку. Может быть, я даже прощу его. – Она засмеялась. – Я пойду в дом с Дорис и Эмили. Я знаю, когда собираются трое – это уже толпа.

Он смотрел, как она уходит, и чувствовал себя почему-то подавленным. В какие-то мгновения он снова хотел ее. О, не физическим, но ностальгическим желанием. Он хотел, чтобы они снова стали детьми. Да, он не напрасно боялся возвращения домой – он хотел изменить мир.

Анна взяла Люка под руку, и они медленно пошли в направлении конюшни.

– Я сожалею, – сказала она. – Это было твоим правом объявить об этом. Уверена, ты предпочел бы сделать это более официально.

– Мое право? Мне кажется, мадам, что моя роль – ничто по сравнению с вашей. Значит, я не смогу поднять вас через несколько месяцев? Это вызов?

Анна рассмеялась, и ее смех был полон счастья и солнечного света.

Он вдруг понял, что ему не хочется идти в гостиную к чаю. Он хотел бы сделать это наедине с женой. Даже необязательно было бы заниматься с ней любовью, хотя идея была несомненно привлекательной, но просто побыть с ней вдвоем, чтобы смотреть только на нее, разговаривать только с ней, слышать только ее голос.

Люк вздрогнул, осознав, насколько он зависит от ее спокойного, солнечного характера. Особенно здесь, в Бадене. Он не был уверен, что даже сейчас не сбежал бы обратно в Париж, если бы не Анна.

А почему он не должен зависеть от нее? Она его жена. С брачной ночи она не дала ему повода не доверять ей. А что касается ее прошлого и тайны, которую она не пожелала открыть ему, – разве у него самого не было таких тайн?

– И сколько месяцев должно пройти, прежде чем моя сила подвергнется испытанию, мадам? – спросил он.

– Прежде чем я стану толстой и уродливой? – Она снова рассмеялась. – Надеюсь, еще месяца два. Еще не прошло двух месяцев.

– Толстая и какая? – Люк грозно нахмурил брови. – Уродливая, Анна? С моим ребенком? Для кого уродливая, интересно?

Ему нравилось дразнить ее. Заставлять ее смеяться. Он знал, как это сделать, и она тоже знала. Давно прошли те времена, когда он хватался за шпагу всякий раз, как только мужчина пытался посмеяться над ним, или становился холодным и надменным, если это была женщина.