Но проходили недели, и стало казаться, что все уладилось. Мать верила, что Дорис подчинилась его приказу и не видится больше с Фроули. Дорис теперь никогда не смотрела ему прямо в глаза и вообще старалась не разговаривать с ним. Но она не выглядела как человек, который страдает от потерянной любви. Она танцевала на балах и кокетничала с мужчинами на приемах и концертах. У нее был большой круг поклонников, и многие из них могли бы составить хорошую партию.

Возможно, летом, еще до того как им нужно будет возвращаться домой, она влюбится в кого-нибудь. Она достаточно молода, чтобы суметь забыть. Хотя эта мысль невольно заставила Люка вспомнить о том, как тяжело ему самому было забыть. Это был год ада...

С каждым днем Люк понимал, что все меньше и меньше жалеет о своей женитьбе. Анна была интересным и остроумным собеседником, обворожительной и любезной спутницей на балах и приемах, а кроме того, страстной и отзывчивой любовницей. Иногда он любил ее днем, объясняя ей и себе, что хочет дать им возможность отдохнуть ночью. Она была смущена и несколько скована, когда это случилось в первый раз, не найдя ни темноты, ни одежды, которые скрыли бы ее. Но ему недолго пришлось уговаривать – больше руками, губами и собственным телом, нежели словами, – чтобы она поверяла в свою красоту и привлекательность.

И, как ни странно, даже в те ночи, когда они не занимались любовью, Люк спал в ее постели, как будто это была его собственная. Они не прикасались друг к другу, но ему нравилось слышать ее тихое дыхание и чувствовать тепло и запах ее тела. И он спал лучше, чем когда бы то ни было. Это стало еще одним приятным открытием его супружеской жизни.

Да, она доставляла ему наслаждение, и он не сомневался, что она тоже получает удовольствие. Удовольствие от их сексуальной и светской жизни. Они были участниками почти всех интересных событий этого сезона. И сами устраивали приемы. Они не раз приглашали своих знакомых на обед, а один раз устроили вечер с картами и танцами. И всегда Анна освещала эти приемы своим искрящимся весельем, как и на ее первом балу. Ею восхищались. Люк знал, что мужчины завидуют ему. Он поймал себя на том, что, когда они были в обществе, он смотрит на нее гораздо чаще, чем другие мужья на своих жен. Ему нравилось наблюдать за ней и знать, что она тоже смотрит на него. Он гадал, получает ли она такое же удовольствие от его внешности, как он – от ее.

Удовольствие, размышлял Люк, – более прочная и надежная основа отношений, чем любовь. Он был рад, очень рад, что между ним и Анной нет любви. Он был рад, что его открытие той ночью и ее отказ отвечать не позволили развиться тем глупым чувствам, которые он начинал испытывать к ней. Он был рад, что в их отношениях не было настоящей глубины. Только удовольствие.

Этот месяц в Англии принес ему новую жизнь, и нельзя сказать, что он был ею недоволен. Если все будет продолжаться в том же духе, он не будет жалеть, что покинул Париж.

Но потом пришла ночь маскарада в «Рэнела-Гарденс». И на следующее утро он уже знал, что его возвращение в Баденское аббатство больше нельзя откладывать и что жизнь снова должна измениться.

И эти изменения не сулили ему ничего хорошего.

«Рэнела-Гарденс» в Челси были открыты только несколько лет назад и сразу стали очень модным местом в высшем свете. Там размещалась большая ротонда, в которой можно было выпить чай или кофе, слушая музыку. Но более популярными для прогулок были сады вокруг искусственного озера, канал с лодками и живописная китайская пагода на берегу. Аллеи по сторонам канала были любимым местом влюбленных пар, особенно по вечерам, когда сады освещались сотнями золотых фонариков.

Анна никогда не была там раньше. И никогда не была на маскараде. Она очень волновалась и оттого была недовольна собой – ведь ей уже двадцать пять лет, и она замужняя женщина. Иногда ей казалось, что вся энергия и радость юности, которые ей пришлось подавить когда-то, проснулись в ней теперь. Но Люк не упрекал ее за это. Ей нравилось, что на балах и ассамблеях он смотрел на нее так же, как до женитьбы, рассеянно обмахивая лицо веером.

Она тоже флиртовала с ним, когда они были на публике, несмотря на то, что уже целый месяц они были мужем и женой.

Она оделась для маскарада в костюм турецкой принцессы – хотя Люк, увидев ее, сказал, что это больше похоже на турецкую наложницу и что она может присоединиться к его гарему, как только ей заблагорассудится. Она рассмеялась и кокетливо взмахнула ресницами. Вместо маски на ней была тяжелая золотая вуаль, закрывавшая нижнюю часть лица. И Анна покраснела под вуалью, увидев в его глазах неприкрытое желание.

Ее широкие алые шаровары с вышитыми золотом цветами и белая шелковая рубашка, отороченная золотой узорчатой каймой, казались ей женственными и немного неприличными. Она ощущала себя почти голой, несмотря на алый кафтан, который она надела сверху, стянув на талии золотым шарфом. Как-то странно чувствовать себя без защиты кринолина, хотя она, как всегда, была туго затянута в корсет. Она не стала припудривать волосы, а надела маленькую красную бархатную шапочку, украшенную жемчужинами.

Люк отказался быть ее султаном. Он объяснил, что иначе ему следовало бы запретить ей появляться на маскараде, где все будут смотреть на нее и восхищаться ею. Он должен будет держать ее за закрытыми дверями, под охраной шестифутовых евнухов с мускулистыми телами. На нем было домино и полумаска. Но, поскольку его домино было алым, подбитым золотом, его жилет и маска тоже были золотыми, Анна решила, что этот наряд достоин быть нарядом ее султана.

Агнес, одетая пастушкой, тоже была на маскараде с леди Стерн и лордом Куинном. А Дорис была Дианой-охотницей. Анна любовалась ими и болтала с ними между танцами в ротонде. Было весело еще и оттого, что совсем несложно узнавать под масками знакомых. Некоторые мужчины, в большинстве в темных домино и масках, старались держаться в тени.