— Ладушкин!.. Но почему, как ты думаешь, Тегишев его не уничтожил?

— Не знаю.

— Или хотя бы не спрятал как-то похитрее?

— Да, непонятно!

Хранить такую улику!

— Получается, что письмо лежало практически на виду?!

— Получается.

— Словно его кто-то специально так положил. Будто нарочно!

— Но кто?

— Кто-то, кто хотел генерала подставить… В таких случаях других вариантов нет.

— Но кто мог догадаться, что я полезу в его дом?

Даже вы этого не знали.

— Ты прав. К тому же генерал не подследственный и никто его ни в чем не обвиняет.

— Такое можно и подстроить, если кто-то намеренно рассчитывал на обыск.

— Пожалуй.

* * *

Письмо Марион Крам было написано в обтекаемых фразах. Столько тут было умолчаний, что смысл становился понятен только двоим, кто пишет и кому письмо адресовано. Речь идет о каком-то грехе молодости. Преступлении двадцатилетней давности — преступлении, о котором «генерал вряд ли захочет, чтобы узнали все…».

Что за грех? Что за преступление?

Может быть, опять какие-то ложные домыслы?

«Гадости», вроде тех, что пишет Зворыкин?

Домыслы «наугад» того же рода, что раскручивает Орлов-Задунайский?

И все это вызвано тем, что генерал Тегишев словно создан для того, чтобы его шантажировали, — яркая, заметная фигура, чье генеральское прошлое представляет большой простор для подобных домыслов, для того, чтобы каждый, кому не лень и охота подзаработать, мог обвинить его во всевозможных злоупотреблениях. Богатый человек, чье богатство вызывает немало вопросов. Впрочем, чье состояние на нынешнем историческом отрезке не вызывает их?

Возможно, все и так. И домыслы ложные, и гадости выдуманные, и шантаж ни на чем не основан.

Существует только одно «но»: Орлов-Задунайский и Зворыкин живы-здоровы, а Марион Крам мертва.

Марион Крам не просто мертва. Она убита.

Глава 9

Аня позвонила Инне Гец. Нужно было ее согласие на дальнейшие расходы. Молчание Тони Семеновой, ее нежелание встретиться, скорее всего, можно было бы сломить — так казалось Светловой! способом простым, незамысловатым и сильнодействующим: подкупом, деньгами, денежным подношением.

Аня прикинула, сколько может понадобиться.

Петербургская нуждающаяся семья. Но, правда, уже попробовавшая вкус больших денег: сын, бандит Женечка, прежде чем погибнуть, просветил.

И вот с этой высчитанной необходимой суммой Светлова и отправилась в дорогу.

Экспресс, уходивший по четвергам, — Светловой более всего нравился этот вариант попадания в Петербург! — отправился и прибыл точно по расписанию, минута в минуту.

Вообще-то Аня терпеть не могла спать в поездах Это переодевание-переобувание в тапочки в присутствии совершенно незнакомого человека, когда двое еще десять минут назад совершенно незнакомых людей стукаются лбами в тесном пространстве купе, казалось ей довольно дурацким. Поэтому всякие там «Красные стрелы» ее нисколько не прельщали: Светлова любила четверговый экспресс.

* * *

В Петербурге накрапывал мелкий дождь.

А Светлова предвкушала. Ей было понятно, что Тоня Семенова знает немало. И чем больше Анна вспоминала детали своего прошлого посещения четы Семеновых, тем более досадным ей казалось, что она в прошлый раз так и уехала от них, не добравшись до настоящей информации, способной пролить свет на эту историю.

И Светлова, уверенная в том, что денежное подношение подействует, готовилась к удивительным откровениям.

Но самым большим откровением для Светловой оказалось то, что деньги ей не понадобились.

Подкуп не состоялся.

* * *

Тоня Семенова, разумеется, «имела в виду» всех своих соседок… Осуждают они ее, видите ли! Посмотрели бы на себя.

А если бы им «в подоле» такого ребеночка принесли?

Всякими разговорами о жалости да совести пронять Тоню было трудно.

Ну, не могла она взваливать на себя такую обузу!

Сын Женька им с отцом ничего не оставил, хотя деньги имел немалые. Да все ушло сквозь пальцы: и самого нет, и они с отцом остались под старость голью перекатной.

Получается, что остался им в наследство от Женьки только этот урод, которого Люська родила. Тоже Женечка.

Маленький сморщенный гном.

Тоня представила уродливое тельце, покрытое язвочками, и поежилась. Обычно она старалась не вспоминать мальчика.