Ахмат поднял глаза и посмотрел на Чарли, она улыбнулась ему, он ей – все чинно и прилично. Чарли многое бы сейчас отдала, чтобы позволить себе завизжать от радости и броситься на шею Метью, повиснуть на нем, расцеловать его, наплевав на окружающих.

– Прошу, дамы и господа, рады приветствовать вас, – сказала она, распахивая двери ресторана.

Толпа стала медленно втягиваться в зал, а Чарли стояла в дверях, кивая всем и даже перебрасываясь парой-тройкой слов.

Она надеялась, что Ахмат оторвется от чеченцев и они хотя бы на минуту смогут остаться вдвоем, но он прошел в зал в толпе, ей даже не удалось коснуться его.

Гости рассаживались согласно карточкам на столах, уже суетились официанты, уже звякали бутылки и играл оркестр.

И тут Чарли вспомнила про контролеров. Бедные, сидят в номере и ждут неизвестно чего.

И потом, где отец?

Она подозвала метрдотеля и сказала ему, что отлучится минут на десять.

– Но как же без вас?

– Я быстро. Пусть пока угощаются.

И Чарли бросилась к лифту. Нет, ей просто показалось, ничего страшного…

С 6 до 7 часов вечера

Отель жил на западный манер, поэтому здесь и обедали, когда уже смеркалось.

Если завтрак – это «хорошо темперированный клавир», ленч – пьеса для фортепьяно с камерным оркестром, то обед – явная и неприкрытая симфония.

Пьетро Джерми уже на кухне, он на кухне уже давно, потому что только он в этом аду кипящих сковородок, булькающих кастрюль, шкварчащих противней и дробью стучащих ножей ухитряется понимать, куда и сколько надо добавить перцу, сладостей, чеснока, лаврушки, кориандра, соли или соевого соуса, чтобы беспорядочные звуки кухни выстроились в стройную мелодию.

Обед – это пир души, а отнюдь не желудка. Желудок можно набить и в ближайшем Макдоналдсе. Но если вы хотите положить на язык кусочек слабосоленого угря, политого соусом из белого вина, медленно и со вкусом, никуда не торопясь, разжевать его и запить глотком доброго белого божоле, то вы не голодны – вы устраиваете себе праздник.

– Три bloody бифштекса в двести одиннадцатый!

– Гарнир?

– Овощи по-чилийски а-ля Пиночет.

– Двойные устрицы с зеленью.

– И кто этот извращенец?

– Трюфеля на четвертый стол.

– Каждый день трюфеля… Их не пучит?

– Нога свиная по-франкфуртски.

– Франкфурт-на-Майне или на Одере?

– Есть разница?

– Как между Парижем во Франции и Парижем штата Техас.

– Минеральную на банкет.

– «Пирелли», «Авиан», «Боржоми», с газом или без?

– Простой, из-под крана.

– Дайте я посмотрю на этого оригинала…

– Фирменное блюдо в триста четырнадцатый.

Вот он, момент истины!

Пьетро Джерми застывает всем свои грузным телом, и в этот момент ему не до шуток. Кажется, что стихли сковороды и кастрюли, замолчали болтливые повара, мир остановился.

Это как пауза перед кодой.

– Кто заказал?

– Мисс Пайпс.

– Серьезно. Это слишком серьезно…

И грузное тело вдруг пулей начинает летать по кухне, рикошетом касаясь блестящих сосудов, отточенных лезвий, пышных венчиков, сверкающих плошек.

Фирменное блюдо Пьетро Джерми готовит сам. Все. Он даже гасит в печи огонь, чтобы развести его лично.

Украсть рецепт невозможно. Потому что невозможно проследить, из чего, как, в каких пропорциях. Пытались даже снимать скрытой камерой, а потом прокручивали в режиме рапида. Точно следовали всем телодвижениям маэстро – получилось несъедобно.

Движения allegro вырастают до molto allegro. Но маэстро этого мало, и он переходит на presto, molto molto presto и завершает prestissimo.

Но самое удивительное, что уже не в переносном смысле, а в самом прямом – звучит мелодия. Она вызванивается на боках кастрюлек, поет вырывающимся паром из-под крышки, разливается широкой темой гудящего огня и аранжируется не без барочного изыска высоким голосом самого маэстро. Ее даже можно узнать, потому что это, разумеется, ария Фигаро.

Через двенадцать минут тридцать шесть секунд блюдо готово.

Маэстро и подает его всегда сам.

Он летит по коридорам тучной птицей, неся впереди себя и даже чуть жестикулируя, словно это дирижерская палочка, серебряный подносик с тончайшей серебряной же супницей, запах из которой отличается от изысканных французских парфюмов только одним: пользуйся люди этим блюдом в качестве духов или одеколона, на ступила бы эра каннибальства.

Дверь распахивается – на пороге Пьетро Джерми. Перед ним в номере немного помятые и изрядно испуганные Пэт и Рэт. Чуть в стороне мисс Пайпс.