В прошлый четверг случилось это. Вернувшись от врача, Иван Васильевич сел на правый диван и долго смотрел перед собой на раструб кремневого ружья, и думал, что же нужно сделать. "Самое странное, что ничего делать не нужно, да и невозможно... Все очень просто. Вот дело и кончено"...

Врач сказал, что у него рак: - "Похоже на рачек гражданин, похоже на рачек". Впрочем гистологического анализа еще не было: надо было послать ткань куда-то в другой город. Это требовало времени, особенно теперь. "Грубая жизнь" устало думал Иван Васильевич, - В Амери-ке наверное сделали бы анализ тотчас. Грубая жизнь... В наше время ни один врач не сказал бы пациенту: "у вас похоже на рачек"... У нас были традиции... Ну, там Пирогова или Грановского... хотя при чем же тут Грановский? Может быть, этот субъект был навеселе, и он прав, нам нельзя не пить. Мне запретил, да не все ли теперь равно? А вчера еще мечтал, старый дурак, о Марье Игна-тьевне! Она приезжает в воскресенье, сказать ей? Конечно нет, зачем? Она будет огорчена, но скоро забудет. Другие забудут на следующий день и тоже правы... Грубая, грубая жизнь", - думал Иван Васильевич, все так же глядя на раструб кремневого ружья.

3

Приказ о выселении привез ему знакомый, которого все называли Пистолетом. Он служил в полиции всю жизнь: при царском строе, при Временном правительстве, при большевиках. Иван Васильевич знал его, как знал почти всех на южном берегу, немного стыдился этого и в оправда-ние себе говорил, что в известном смысле порядочным человеком можно быть при каком угодно занятии. Впрочем, тут же сам себе отвечал, что едва ли, например, может быть порядочным человеком сутенер. "В НКВД он, как будто, не служит". На обед он Пистолета к себе не пригла-шал, но когда тот приезжал наудачу или останавливался по дороге у его сакли, угощал его наливкой и объяснял себе: "Попробуй-ка такого не принять!" Все говорили впрочем, что Пистолет "человек компанейский". Без необходимости он гадостей не делал; по необходимости же делал их очень легко: надо так надо. Иван Васильевич не раз это видел. Тем не менее ему, к собственному его удивлению, иногда бывало приятно поболтать и особенно выпить с Пистолетом. Это был невысокий человек; от него веяло здоровьем, благодушием и весельем. Он недурно пел крымские песни и своеобразно ругался: по его ругательствам, "меньшевик паршивый", "беспартийная шпана"; "сателлит", "троцкист собачий", "фашистский гад", можно было, по мнению Ивана Васильевича, следить за политическими событиями. Пистолет отлично рассказывал анекдоты, до революции всякие, теперь всякие, кроме грузинских. Прекрасно изображал оканье "мнихов" или еврейский акцент. При немцах он только потому не закричал "Бей жидов!", что эвакуировался до их прихода в числе первых. Со временем может и закричит, но только если выгода будет верная и ясная. Вероятно вокруг Тушинского вора были все такие люди. "А пульс у него, должно быть, 70 и давление крови 14", - думал Иван Васильевич. С четверга он невольно следил за людьми, вид которых как будто свидетельствовал о болезни. У старого пекаря соседа был апоплексический вид. "У него давление верно не меньше 25. Может умереть раньше меня", - думал Иван Василье-вич и, несмотря на его доброту, эта мысль немного его утешала. А сын соседа, мальчик, мог прожить еще лет шестьдесят. Иван Васильевич только себе представил: шестьдесят лет! "За это время наверное найдут средство излечивать рак... А то может быть, его найдут через неделю после моей смерти", - думал он, почти с ненавистью поглядывая на сидевшего перед ним здорового толстокожего человека.

– Мать честная! Що це у тебе, царь Грозный, вид такий, як кажуть краше в гроб кладуть,- сказал Пистолет, вглядываясь в него с любопытством (хотя в полицейском отношении Иван Васильевич был совершенно неинтересен). Пистолет был родом из Великороссии, но постоянно вставлял в свою речь малороссийские, еврейские, татарские слова. "Как это глупо и неестествен-но!" - подумал Иван Васильевич. Его из-за имени-отчества и тихого характера остряки часто звали Иваном Грозным.
– Чи болен? Чи влюблен в гарну дивчину? А може, хочешь кого застукать?

Иван Васильевич, доставая из шкапчика угощенье, ответил, что не болен, не влюблен и никого застукать не хочет. Он налил наливки в фаянсовую чашку с желтой трещиной внутри, напоминав-шей по форме линию жизни. Его стаканы давно все поразбивались.

– А ты что же не пьешь, дуся? Нездоров или що?

– Исхудал?
– быстро спросил Иван Васильевич.

– Штоб да так нет, не исхудал. Треба выпити, дуся. Один Севастопольский герой, того Севастополя, пьяница, Николаевский солдат, говорил: "Водка враг мой, но Христос велел любить и своих врагов", Так-то, дуся. Хороша твоя наливка, грих хаять. На родительских?
– спросил он, немного подчеркивая свой либерализм в вопросах веры: так прежде назывались лучшие вишни, поспевавшие к родительской субботе.

Поболтав еще немного, Пистолет передал Ивану Васильевичу приказ о выселении. Прежде такой приказ показался бы Ивану Васильевичу большой бедой. Теперь он и к этому отнесся почти равнодушно.

– Да в чем дело? Кто такой приезжает?

– Черчиля' ждут, дуся, - сказал Пистолет.
– Черчиля. Конференция буде.

– Что же, вы мою саклю отдадите Черчилю'?
– со слабой улыбкой спросил Иван Васильевич, делая из вежливости тоже ударение на последнем слоге. Пистолет засмеялся.

– Оце ты здорово казав! Твоя сакля, дуся, дюже гарна, буде с него, биса, Воронцовского дворца.

– Так чем же я ему мешаю?

– Ты ему, дуся, не мешаешь, це он тоби мешае.Ты как полагаешь, охранять Черчиля треба? Та вжеж треба. Може, где ишо тут и Хрыци запропастылись, - сказал Пистолет и лицо его стало серьезным; он перестал употреблять малороссийские выражения.
– Приезжих из Москвы ребят надо, а? И еще угораздило тебя, брат, поселиться у дороги на аэродром. Короче говоря, я из уважения к тебе приехал предупредить за день. Других просто гонят в шею: собирай, брат, свои манатки, ступай на все четыре стороны, и никаких гвоздей.

– Я то на какую из четырех сторон пойду?
– сердито спросил Иван Васильевич. Пистолет на него посмотрел.

– Ша!
– сказал он и встал из за стола. Выпятив грудь, расставив руки с крепко сжатыми кулаками он запел: "Поедем, охотник, кататься, - Я волны морские люблю"... Иван Васильевич соображал, у кого ему попросить гостеприимства. "Или прямо в больницу пойти? Ни за что!".

– Найдешь, дуся, куда деться, - сказал Пистолет и налил себе в чашку еще наливки.
– Кого другого, а тебя все примут как дорогого гостя, а то и мы шепнем, чтобы приняли как следует. Ну, Михайлову упроси, у нее славная квартирка. Партбилет с 1919 года, активистка и завженотделом. У нее насильно не реквизнешь. И то правда, что теперь в Ялте такая трепатня идет.

Рассказав о трепатне, выпив всю бутылку наливки, Пистолет сообщил, что дело не в Черчиле.

– На Черчиля, ты сам понимаешь, нам с третьего этажа начихать. Лордам по мордам! Да и кто его тронет? Ни одного живого фрица во всем Крыму нет. Сам приезжает, вот что! Будет жить в Юсуповском дворце, - сказал он, понизив голос и заранее наслаждаясь эффектом своих слов. Но на Ивана Васильевича теперь и приезд самого не произвел особенного впечатления. Пистолет огорчился и пожалел, что сказал.
– Только ты, дуся, никому ни слова, слышишь? Сам понимаешь!