Махони кивнул:

— Ладно, но все это очень уж похоже на уловку.

— Мы так здорово провели вчерашний вечер, Фрэнко, -нежно сказала Фил.-А ты хороший танцор.

— Это только один из моих талантов, -мрачно сообщил он.-Остальные я не собираюсь демонстрировать тебе.

Фил засмеялась:

— Только не говори, что ты будешь по мне скучать.

— А кто тебе сказал, что я собираюсь?-ухмыляясь, ответил он, потом, вдруг сразу посерьезнев, добавил:-Слушай, Фил, береги себя, а? Этот парень кажется мне не совсем заслуживающим доверия.

— Не волнуйся. Он вполне здоров, как ты или я, если можно так сказать. Передай привет Коко. Я позвоню тебе, когда вернусь в понедельник.

— Ладно.

Он уже собирался положить трубку, как вдруг вспомнил:

— Док, а какая марка автомобиля у мистера Гавайи?

— «Порше 938». Черный. А зачем тебе?

— Да, просто так, -ответил он.

«Так-так, -сказал он себе, направляясь к кофеварке, -интуиция меня не подвела. Мистер Гавайи шпионил за ней прошлой ночью». Махони вспомнил, как Фил прильнула к нему, когда они поднимались по ступенькам в дом и как он обнимал и целовал ее. Он присвистнул, подумав о грозной ревности мистера Гавайи. Оставалось надеяться, что Фил знает, что она делает. А он попробует проверить, если выдастся свободное время, есть ли что-нибудь компрометирующее на Мистера Гавайи.

Дети были выкупаны и уложены. Они так шумели перед сном, что Би подумала про себя, как настоящая мать, что наконец, к счастью, наступила долгожданная тишина.

Было десять часов. Она была одна. Накрыв клетку с попугаем одеялом, она прислушалась, как он сонно бормочет, сидя на жердочке. Потом, взяв конверт с секретами семьи Леконте, Би отправилась на кухню, налила себе чаю и села за стол. Она смотрела на конверт. По некоторым причинам ей не очень хотелось узнавать секреты, которые в нем заключены.

Пуш шумно полакал из миски, потом улегся у ее ног. Кухонные часы медленно отсчитывали время. Мягкий ночной бриз врывался сквозь открытое окно, и где-то вдали слышалась песня ночной птицы. Черный дрозд? Или соловей? Она прислушивалась к обычным летним звукам ночи: пению цикад, кваканью лягушек. Вилла погружалась в сон.

Би больше не могла ждать и вынула бумаги из конверта. Письмо было написан самим Жаном Леконте, или Джонни, как называла его Нэнни Бил.

Вздохнув, Би стала читать:

«Я пишу о событиях, которые лучше было бы забыть, и я возвращаюсь к ним только по просьбе Нэнни Бил. „Для потомков“, -сказала она, имея в виду будущих Леконте, которые останутся после меня и предъявят права на наследство.

Себе я не ищу выгоды, но Нэнни Бил настаивает, что они имеют на это право. Но, так как мне уже двадцать семь и я не женат, возможность наследников представляется мне сомнительной. Но я думаю, Нэнни знает, о чем говорит. И на тот случай, если мои мифические потомки пожелают узнать правду, я должен сделать то, о чем она меня просит. Итак, начну сначала, с того, что для меня значит Нэнни Бил и вилла «Мимоза».

Би вздрогнула всем телом. Это уже было. Она знает эту историю, кто-то рассказывал ей, так живо, что она все ясно представляла себе. Нужно было только одно: чтобы слова Джонни Леконте отомкнули ее память.

«Когда ты-маленький ребенок, тебе иной раз вовсе не важно, как выглядят люди. Ты запоминаешь звук их голоса, или их походку, или запах. Нэнни Бил была первым человеком в моей жизни и первой женщиной, которую я любил. Она была мне матерью, другом, помощником и строгим телохранителем. А свежий, крахмальный запах ее белого фартука-мое первое воспоминание в жизни.

Она была маленькой, кругленькой с прямой спиной. Так я запомнил ее, собирающуюся на нашу ежедневную прогулку. Она надевала шляпу, темно-синюю зимой и из бледной соломки летом, и строго повторяла мне: «Запомни, Джони, леди всегда должна носить шляпу!» Затем она просто прикалывала ее к волосам булавкой с голубым стеклянным шариком на конце. Мне всегда казалось, что Нэнни сейчас закричит, уколовшись булавкой, но она была мастером своего дела, и этого никогда не происходило.

Летом она носила крепкие плетеные туфли на высоких каблуках. У нее была специальная паста, которой она забеливала их, и иногда она позволяла мне их чистить. Я помню, что когда туфли высыхали, они испускали облачко белой пыли при каждом шаге.

Я думаю, ей было пятьдесят с небольшим, но мне она казалась не имеющей возраста. Конечно, я сравнивал ее с горничными, и они казались мне ближе по возрасту, чем она. У нее было приветливое лицо, которое менялось, когда мы садились в наш серебряный «роллс-ройс». Она кивала всем, как герцогиня, когда мы проезжали по Круазет или Променад-дез-Англе. Я думаю, что она не узнавала никого, потому что была очень близорука и не видела в двух шагах от своего носа, но она отказывалась носить очки на улице. Какие загадочные существа, эти женщины. Даже Нэнни Бил име-. ла свои маленькие слабости.