Я окончательно высвободилась из его рук.

— Оставь меня в покое! Рождение Никки не окружено никакой тайной. Я понятия не имею, почему твой Джордж завещал ему эти деньги! И не хочу их! Они мне не нужны! Я с самого начала твердила об этом! А теперь дошло до того, что они стали причиной охоты на моего сына… И могут стать причиной его смерти!.. Думаю, самым правильным будет, если я немедленно увезу его отсюда! Как я раньше об этом не подумала?

Мягкость и теплота исчезли из голоса Ральфа, когда он спросил:

— Позволь узнать, куда ты поедешь?

— К тете Маргарет.

Его лицо окаменело.

— Думаю, несмотря на все что уже случилось, — твердым голосом сказал он, — я все-таки смогу лучше защитать тебя и твоего сына. Я уже решил нанять людей для охраны Никки и других детей и, возможно, не только для охраны, пока все не прояснится. Для этого я не пожалею ни сил, ни денег, Гейл, обещаю тебе. Чем бы это ни обернулось для меня и для нашей семьи… Его обещание прозвучало как угроза.

— И ты проверишь, насколько глубоко Роджер увяз в долгах?

— Конечно.

— Тогда я скажу еще вот что… В гостинице «Черный лебедь» о нем спрашивал человек по имени Уикем. Этот же человек, я случайно услышала, когда мы останавливались там с Джинни, собирается продать Коулу какие-то важные для того сведения.

— Я велю узнать, кто он такой, этот Уикем… И что связывает его с Роджером и Коулом.

Розы вокруг нас продолжали так же немыслимо благоухать; соловей продолжал петь свою романтическую песню; мы стояли все так же, в некотором отдалении друг от друга… Что-то сломалось, остыло в моей душе — так я чувствовала. Быть может, страх пересилил страсть? Превозмог любовь? А у него? Наверняка он обижен на мое упрямство. Оскорблен недоверием…

— Пора идти к вечернему чаю, — произнес Ральф с любезностью гостеприимного хозяина дома.

— О да, — ответила я. — Конечно.

Я видела, он не ждет… не хочет, чтобы я обняла его, и первая пошла к выходу из розария.

Молча мы вошли в дом.

Когда после чая я поднялась к себе в комнату, то первым делом увидела, что в коридоре перед моей дверью восседает слуга, человек огромного роста, который слегка улыбнулся мне.

Никки был уже в постели, однако еще не спал. Я поставила принесенную с собою свечу на столик и внимательно вгляделась в лицо сына, заметив следы обиды.

— Чарли и Тео назвали меня ребеночком за то, что я хочу спать в твоей комнате, — сказал он, предваряя расспросы.

— Не каждый день убивают мальчиков, — ответила я ему, как взрослому. — Нет ничего особенного в том, что человек думает о своей безопасности.

— Но они-то спят в детской, мама, — возразил Никки.

— Они там вдвоем, — довольно непоследовательно отреагировала я, на что он ответил, приподнявшись на постели:

— Они звали меня тоже… к себе… Тогда не будут дразнить ребеночком, верно?

— Никки, — сказала я, — ты хочешь спать в детской?

— Да, мама. Только не думай, что я не хочу быть с тобой.

Моего бедного сына раздирали противоречия. Я молчала, не зная, что сказать. Выходит, Ральф как в воду глядел, когда говорил, что такому большому мальчику уже зазорно спать в одной комнате с матерью.

— Что ж, — проговорила я, собравшись с духом, — если тебе веселее с мальчиками, я не против. Ступай наверх.

— А тебе ничего одной?

Я чуть было не рассмеялась, несмотря на серьезность ситуации.

— Не тревожься, мой милый. Я ведь привыкла.

Он начал выкарабкиваться из-под одеяла.

— Тогда я пойду. Да, мама?

— Я провожу тебя, дорогой.

Слуга, сидевший у дверей, пошел за нами на третий этаж, где я увидела другого рослого мужчину, охраняющего вход в спальню детей.

— Мы никого чужого не пропустим, — сказали они мне.

Я не зашла с Никки в детскую, так как понимала, что он этого не хочет, и медленно отправилась восвояси. Теперь уж я буду там совсем одна — с моими бесконечными мыслями, с моими страхами и сомнениями.

Да, Никки уже выходит из детского возраста, и что же будет дальше с ним, со мной? Раньше я как-то не заглядывала вперед, жила настоящим с его насущными заботами, но сейчас, в этом полутемном коридоре мне стало тревожно не только за сегодняшний день, но и за будущее.

Это чувство не исчезло и тогда, когда я улеглась в постель и задула свечу.

Может быть, следует, пока не поздно, ответить на предложение Сэма Уотсона и начать с ним новую жизнь? Потому что, как сказал Шекспир, — строки вдруг пришли мне на ум: