— Его отец — младший брат моего, — рассказывал Сэйвил. — Он был убит во время войны в Северной Америке, и Джон, по существу, вырос здесь, в Сэйвил-Касле. А сейчас он не просто мой управляющий, но друг и помощник. Кроме того, единственный законный наследник… После смерти моего ребенка…

Озеро, вдоль которого мы ехали, внезапно сузилось, куда-то отступило, и я увидела, что мы уже движемся по берегу реки, усеянному валунами. Колесо нашей коляски задело один из них, и меня кинуло в сторону Сэйвила. Я постаралась немедленно восстановить прежнее положение, но в левой половине тела осталось ощущение жара… И опасности. Впрочем, уже не новое для меня.

— По этой реке, — сказал Сэйвил, — можно добраться до Темзы. Правда, летом она местами пересыхает.

— Но сейчас кажется такой полноводной.

— Да. — Он нахмурился. — Мельница уже недалеко.

Вскоре мы подъехали к ней, и я отметила, что в отличие от прочих сооружений это выглядело вполне обычно: запруда, водопад, мельничное колесо — все как на любой другой мельнице. И — тук-тук — равномерные звуки вращающегося колеса, множество уток на пруду.

Две повозки стояли под сенью большого вяза, и двое мужчин замерли в задумчивой позе возле своих лошадей.

Их безучастность сменилась живейшим интересом, когда они увидели Сзйвила, выпрыгнувшего из коляски.

Толстый мельник в обсыпанной мукой одежде, похожий на всех мельников на свете — и в книгах, и в жизни, — вышел навстречу Сэйвилу.

— Милорд! — воскликнул он с выражением немыслимой радости на лице и в голосе. — Как хорошо, что вы опять с нами!

— Присмотрите за лошадьми, Гейл, — сказал граф и направился к дверям, в которых стоял мельник.

Они говорили совсем недолго, и даже с того места, где я находилась, было прекрасно видно, как изменился в лице толстяк. Он пытался что-то возражать, но Сэйвил отвернулся от него и знаком показал двум мужчинам, стоявшим под вязом, чтобы те приблизились.

Разговор продолжился уже между четырьмя мужчинами. После его завершения мельник показался мне похудевшим, а два других собеседника — повеселевшими. Через минуту Сэйвил уже сидел рядом со мной, приняв из моих рук вожжи.

— Он обманывает тех, кто пользуется его услугами? — поинтересовалась я.

— Его услугами пользуются все, кто живет поблизости! Это единственная мельница в округе! — резко ответил Сэйвил и добавил с непривычной для меня горячностью:

— Бог мой, Гейл! Я начинаю думать, что жадность — самый страшный порок в нашем мире и от него больше всего бед!

— Вероятно, вы правы.

— Ну, зачем, спрашивается, — продолжал он так же горячо, — этому человеку наживаться на обмане? Я хорошо плачу ему, у него добротный дом, жена и ребенок сыты. Он живет куда лучше многих здешних фермеров, благополучив которых зависит от погоды, от урожая, от цен на зерно и много еще от чего. И этих людей, своих соседей и, возможно, друзей, он постоянно норовит обмануть!

— Милорд, — вздохнув, сказала я, по-прежнему глядя на дорогу, — я всегда верила в первородный грех. Думаю, весьма часто нам, людям, не нужна даже причина, чтобы грешить. Пороки заложены в самой натуре человека. Вот почему я ценю таких людей, как мой покойный муж. Как мой сын… Людей, чистых сердцем, кому Христос обещал царство Божие на земле.

Едва слышно Сэйвил произнес:

— Вы очень сильно любили своего мужа, Гейл.

Это не прозвучало как вопрос, да я и не стала бы на него отвечать.

«Милый Томми, — мысленно произнесла я, — милый Томми, твое сердце было поистине золотым».

В молчании мы переехали по гулкому мосту через реку.

— Недалеко отсюда, вверх по течению, — сказал Сэйвил, вновь входя в роль чичероне, — находится выложенный ракушками грот. Его соорудил мой дед, который приятельствовал с самим Хорасом Уолполом[Уолпол, Хорас (1717-1797) — английский писатель, один из создателей так называемого готического романа. Это было время повального увлечения готическими романами.

Я тоже любила этого писателя, но не могла, к сожалению, ничего воздвигнуть в его честь.

Теперь мы въехали в настоящую лесную чащу.

— А здесь, — сообщил Сэйвил (он прямо как летний Санта-Клаус — все время преподносил мне подарки), — находятся пещера отшельника и шалаш из живых деревьев.

Этот парк начинал представляться мне бесконечным, хотя Сэйвил утверждал, что его размеры вполне обычны для такого поместья.

— Сколько лет вы носите титул, милорд? — спросила я.

— Одиннадцать. Он достался мне, когда я достиг совершеннолетия.

— Вы показываете мне плоды трудов ваших отца и деда. А что сделали вы?

Я имела в виду еще какую-нибудь пещеру или на худой конец индейский вигвам, но он совершенно серьезно ответил:

— Я, как уже говорил раньше, перестроил конюшни, а также занимаюсь ремонтом хозяйственных построек. — И добавил с усмешкой:

— А еще я вовсю усовершенствую ватерклозеты.

Если граф Сэйвил думал смутить или удивить меня, то ему это не удалось. Я охотно поддержала его, сказав:

— Что ж, это весьма нужное дело.