Заводил же себя Свинарев по привычке, выработанной многолетней семейной жизнью. Если муж приходит домой пьяный, жена, как водится, начинает скандалить. Тимофей же Кузьмич был человеком не только мастеровитым, но и достаточно смышленым. Чтобы жена не наехала первой, он всегда наносил учредительный удар, заставляя ее оправдываться: то борщ ему холодный, то капуста слишком кислая, то ложка не та, то стакан не вымыт, то водка тепла. Чем большей была его собственная провинность, тем в более страшных грехах он обвинял родных ему людей. И шло и ехало. Если же не к чему было придраться, то Тимофей Кузьмич выкладывал неубиенный козырь: «Небось, пока меня не было…»

Дальше Кузьмич уже полагался на фантазию и сходу импровизировал.

Доставалось и дочкам:

– Ах вы, шлюхи подзаборные, куда вырядились, куда накрасились? Почему юбки такие короткие? – на всех девках, кроме собственных дочерей, подобные наряды ему нравились.

– У соседки дура моя сидит, – сказал Кузьмич, глядя в мертвый экран телевизора.

Постояв перед зеркалом и вдоволь насмотревшись на свою небритую рожу, Свинарев сдвинул брови и шагнул в душную ночь, даже не подумав закрыть дверь дома. До соседки было недалеко.

Он прошел к ней через огороды. На веранде горел свет – маленькая, не забранная в абажур двадцатипятиваттная лампочка.

Чинно постучавшись, откашлявшись, Кузьмич вошел в дом. Соседка смотрела телевизор.

– Ты, Кузьмич? – не оборачиваясь, спросила она.

– А то кто же? Моя где?

Женщина запахнула полы халата, поправила кружева комбинации бледно-розового цвета и лишь потом поднялась навстречу гостю. То, что соседка не сразу ответила, где его жена, Кузьмичу не понравилось.

– Темнишь, Петровна?

По лицу незамужней соседки пробежала судорога, губы побледнели.

– Ты чего, Кузьмич, взъерепенился? У тебя семья хорошая, крепкая…

– Крепкая, – как эхо повторил Свинарев и сел на подлокотник старого потертого кресла.

В это время на экране телевизора шла постельная сцена. Кузьмич символически плюнул себе под ноги. Чистоту в доме он любил и уважал.

– Мерзость, – сказал он.

– Дело молодое, – развела руками соседка и предложила:

– Может, чайку попьешь?

– Моя дура где? – Кузьмич спросил это так, что в вопросе подразумевал определенный ответ.

– Ты не беспокойся.

– Я спокоен.

– Часов в восемь твои еще дома были. Ты же обещал лишь завтра вернуться.

– Жена всегда должна мужа ждать, – веско отрезал Кузьмин и нервно забарабанил заскорузлыми пальцами по колену.

– Выпил уже? – спросила соседка.

– На свои пил, – уточнил Кузьмин. Он не уважал тех, кто пьет на халяву. – Говори, где?

– Не знаю. Шел бы ты домой, Кузьмин.

– Врешь!

– Со своими бабами сам разбирайся, – обозлилась Петровна.

– Ах ты, падла, сама гуляешь и моих покрываешь?

– Кто твоих дочерей покрывает, сам разбирайся, а я – женщина свободная, незамужняя, что хочу, то и делаю. Чем пить, лучше бы за дочерьми приглядел, а то они связались с черными.

Кузьмич вскочил как ошпаренный. Переспрашивать, кого именно имеет в виду Петровна, смысла не имело. Негров в Ельске отродясь не водилось, а самыми черными из черных считались кавказцы. Их всего двое проживало на Садовой улице – в самом ее конце, поближе к рынку. Кузьмич уже не раз замечал, что кавказцы косятся на его дочерей и, как ему казалось, сладко облизываются.

– Уроды! – произнес он и так хлопнул дверью веранды, что двадцатипятиваттная лампочка погасла, на прощание вспыхнув ярко-синим светом. Веранда погрузилась во тьму, стекла продолжали дребезжать.

Соседка бросилась на крыльцо и крикнула вслед:

– Вернись, Кузьмич! Я со злости сказала!

– Пошла ты… – прозвучало в ответ из кромешной темноты огородов.

Свинарев шел, постепенно набирая скорость.

В свой дом он уже вбежал, грохоча башмаками.

Бросился в спальню, опустился на колени у кровати с огромными белыми подушками. Могло показаться, что мужчина молится, глядя на ковер с оленями. Кузьмич, тяжело дыша, запустил руки под кровать и выдвинул маленький деревянный чемодан с металлическими уголками.

Чемодан был Кузьмичу дорог, именно с ним сорок лет тому назад он вернулся в родной Ельск, отслужив на флоте три года. В чемодане хранились бескозырка, альбом с фотографиями, и то, к чему не имела права прикасаться супруга.

Кузьмич смахнул пыль с крышки чемодана, глубоко погрузился под кровать и, ерзая на животе, вытащил из-под стены завернутое в мешковину охотничье ружье, купленное еще за первые заработанные на шабашке деньги. К нему он не прикасался уже полгода. Погладил вишневый приклад, прижал его к небритой щеке. Переломил стволы, дунул в них, те отозвались гулом – словно ветер гулял в длинных коридорах.