В этот раз рана оказалась серьезной, и на следующий день в деревне Большой Куртал писарь дивизиона под диктовку пишет приказ № 53 по 2-му Уральскому отдельному кавалерийскому дивизиону: «§ 1. Сего числа вследствие моего ранения я отъезжаю в госпиталь на излечение. Во временное командование дивизионом приказываю вступить командиру 1-го эскадрона тов. Шаблинскому...»

Для лечения раны пришлось возвратиться в Ишим, где развернулись госпитали 3-й армии, в то время как ее части упорно шли на восток. Колчаковцы после понесенного поражения на Ишиме безостановочно катились к Омску. Попытки организовать его оборону ни к чему не привели, и 10 ноября правительство Колчака бежало из Омска, а еще через 4 дня город уже был в руках красных. Но основная боевая сила трех полевых армий Колчака, прикрываясь сильными арьергардами, сумела оторваться от передовых частей Красной Армии и продолжала отходить.

Продвинувшись на восток еще на 40—50 километров, части 5-й армии (от Омска в преследовании врага участвовала только 5-я армия, и 30-я дивизия была включена в ее состав) несколько дней отдыхали, а с 20 ноября возобновили погоню за врагом, который без сопротивления откатывался на восток. С конца ноября единственная железнодорожная магистраль была до предела запружена эшелонами. В них удирали белогвардейские военные и гражданские учреждения, чиновники, буржуазия, эвакуировались военные и промышленные грузы. Впереди колчаковцев по этой же дороге, начиная от Новониколаевска, бежали от Красной Армии польские, румынские и чехословацкие легионеры. Все это вскоре перемешалось в одну огромную, растянувшуюся на сотни верст массу объятых страхом, бегущих людей.

А вслед за отступающими колчаковцами неумолимо, как рок, не давая им ни дня для передышки, не оставляя надежд на спасение, надвигались полки 5-й армии.

Труден был путь советских воинов, и недаром спустя сорок лет, вспоминая об этом походе, Маршал Советского Союза Константин Рокоссовский будет писать: «Я до сих пор не перестаю восхищаться мужеством воинов, которыми мне привелось командовать». В начале декабря суровая сибирская зима полностью вступила в свои права По обе стороны железной дороги и старинного Сибирского тракта, по которым шло преследование врага, стояла глухая, непроходимая тайга, в свернуть с дороги не было никакой возможности: и люди и лошади немедленно тонули в глубоком снегу. Плохо одетые, нередко голодные, до предела усталые бойцы и командиры 5-й армии, проделавшие путь от самых Уральских гор, тем не менее упорно шля вперед, имея только одну цель — догнать и окончательно уничтожить врага.

Ноябрь — декабрь 1919 года принес им новое испытание. Еще в октябре отступающие белые стали оставлять первых больных тифом, а в ноябре на дорогах и улицах городов и сел лежали уже сотни и тысячи трупов. Все оставляемые белыми города были заполнены десятками тысяч тифозных больных, не меньшее число трупов было сложено в сараях или просто во дворах. Больные, которых колчановцы пытались эвакуировать, часто оставались в брошенных составах, и бойцам Красной Армии, ко многому привыкшим за два года гражданской войны, становилось жутко, когда приходилось разгружать целые эшелоны замерзших тифозных больных.

Вошь оказалась страшным врагом. Через местное население и пленных тиф передавался и красноармейцам. Теперь и ряды Краевой Армии таяли от болезни. Тысячи советских бойцов и командиров лежали в тифозном бреду, многие из них умирали. Белели тифом почти все члены Реввоенсовета 5-й армии и ее командующий Г. X. Эйхе, от этой болезни умер начальник штаба армии Ивасиов. И все же наступление войск 5-й армии продолжалось безостановочно.

В госпитале Константин Рокоссовский не задержался. Как только рана начала заживать, он стал проситься выписать его и в начале декабря отправился в нуть, догонять далеко ушедший на восток дивизион. Дорога была не Слизкой, к этому времени части 30-й дивизии уже .приближались к Новониколаевску.

Ехать приходилось в холодных вагонах медленно тянувшегося состава, радуясь тому, что хоть паровоз обеспечен дровами, а их не хватало постоянно. В морозную лунную ночь добрались до станции Чулым и, когда поезд у станции вошел в коридор между двумя высокими штабелями дров, вышли на платформу. Луна, ярко освещавшая штабеля, позволяла рассмотреть на их вершине, как показалось сначала всем, сидящего часового с винтовкой в руках.

— Тут порядок, даже охрану выставили, — заметил кто-то.

Но присмотрелись к часовому и заметили, что слишком долго он остается в одной странной лозе, стали приглядываться пристальнее, и чувство ужаса обуяло даже этих видавших виды людей; сложены в штабеля были не дрова, а трупы умерших от тифа, а наверху с винтовкой в руках сидел часовой, замерзший в такой позе где-то на посту.

Дров на станции Чулым не было. Раздобыть их удалось лишь утром, и состав двинулся дальше. Так, с остановками и пересадками из одного поезда в другой Рокоссовский добрался до Новониколаевска. Город этот был взят 14 декабря частями 27-й дивизии, но теперь, спустя всего несколько дней, стал уже глубоким тылом. 27-я и 30-я дивизии впереди других войск 5-й армии, на плечах отступающих колчаковцев, рвались к Томску. Вслед за ними спешил к своим бойцам и командир 2-го отдельного кавалерийского дивизиона. Но после Новониколаевска пришлось пересесть на лошадей: отступая, белые взрывали за собой железнодорожные мосты, сжигали станционные постройки, и следовать санным путем было быстрее.

Действительно, через несколько дней Константин Рокоссовский уже догнал части 35-й дивизии, двигавшиеся южнее Сибирской магистрали вслед за отступающими обозами 3-й колчаковской армии и подходившие к небольшому уездному сибирскому городку Щегловску. Поздно вечером Рокоссовский оказался в штабе 311-го полка, с которым ему впоследствии пришлось вместе сражаться в Забайкалье.

Была полночь, и штабные работники собирались спать, когда в штаб прибыли комиссар дивизии Погодин и командир бригады Татаринцев. Ознакомившись с обстановкой, доложенной ему командиром полка и комиссаром, Погодин приказал: