— Нет, — сказал я. — Метелькин темнит, как всегда. Приготовь что-нибудь этакое.

А перед самым концом работы мне позвонил Сомов. Из милиции. Он когда-то мечтал поскорее уйти на пенсию, а теперь боялся, что ему эту пенсию вот-вот предложат.

— Никуда не уходи. Я за тобой заеду.

И положил трубку. Я ничего не понял, но мне почему-то стало неуютно. Нормальный рефлекс советского человека на звонок из милиции. Вскоре позвонили с поста:

— Вас просит спуститься подполковник Сомов.

Спустился. Сомов пожал руку, пошел вперед, и я пошел за ним. Он вообще был не очень-то разговорчивым, но сегодня так сжал губы, что от них осталась одна полоска. Сели в милицейский уазик, шофера не было, и машину вел Сомов. Молча.

— Куда едем-то, милиция?

— Метелькин разбился на машине, — сквозь зубы сказал он.

— Как разбился?

— Вот и я спрашиваю как. — Подполковник помолчал. — Он хотел, чтобы я с ним вместе вечером поехал к тебе. Какие-то документы, что ли. Он тебе что-нибудь говорил?

— Про тебя — впервые слышу. Он говорил, что один приедет.

— Боялся?

— Скорее волновался. Бомба, сказал.

— Бомба? — насторожился подполковник.

— Он имел в виду сенсационный материал, который раскопал. Относительно ссуды Херсона в банке.

— Приехали, — сказал Сомов. — Замкни язык.

Вправо от шоссе отходила проселочная дорога. Сомов остановил уазик, не доезжая до поворота. И на этом повороте стоял «жигуленок» Метелькина с разбитым передком. В салоне уже никого не было, на водительском месте и на руле виднелись пятна крови.

— Увезли, — вздохнул Сомов. — Сказал же, чтобы без меня ничего не трогали.

Возле разбитой машины суетились ребята из следственной группы, за которыми наблюдал прокурор Косоглазов. Сомов пошел к ним, а мне, стыдно признаться, стало чуточку легче, что ли, на душе от того, что жертвы за рулем не оказалось. Однако облегчение было временным. Подполковник вернулся, буркнул:

— Едем в морг. На опознание.

Ехали молча. Сомов гнал, словно убегал от собственных мыслей. Сказал вдруг:

— Никакой бомбы мои ребята не нашли.

— Какой бомбы?

— Ну, в смысле документов. Тех, которые он нам с тобой показать намеревался.

— Может, на даче оставил?

— Это вряд ли. Тогда мы его труп там бы и обнаружили. Вместе с женой.

— Как?..

— Так, — зло сказал Сомов. — Максимум, что он мог себе разбить при ударе машины, это нос, потому что его «жигуленок» стоял. Стоял на проселке перед выездом на шоссе, и проезжающая машина разбила ему фару да чуть помяла облицовку капота. Прокурор объявил это дорожно-транспортным происшествием, а у Метелькина — два удара по голове. Крови нет, а он — мертвый.

— Мертвый?..

Я был в таком состоянии, что ни на что не годился, кроме идиотских вопросов.

— Да — Подполковник помолчал. — Видать, трубой или еще чем-то обмотанным. На месте орудия убийства не оказалось, значит, с собой и увезли. А прокурор мне: «Копай как дорожно-транспортное, он погиб от столкновения. Вот так и оформляй». Ничего себе — дорожно-транспортное, мать их…

Вот и все. И нет больше сына метели. Отметелился он.

Наведение конституционного порядка что-то задерживалось, семь генералов не смогли поймать одного Радуева, а в Глухомань стали поступать цинковые мальчики уже вагонами.

И взвыла вся русская глухомань. И за этим народным воплем скорби совсем затерялась трагедия Метелькина, успевшего выпустить всего-то три номера своей газеты. День его похорон местная власть объявила днем траура по погибшим в Чечне, и все устремились на аллею Героев, в которой уже не вмещались все павшие герои Глухомани. Да и покуда еще живые тоже с трудом уместились, что особо подчеркнул Спартак в своей проникновенной речи.

А Метелькина хоронили в стороне, далеко от аллеи, заложенной пустым, кое-как сляпанным цинковым гробом безотцовщины Славика, далеко от митинга, медных тарелок и таких неуместных сейчас речей. Гроб был велик для Метелькина, незадачливый журналист выглядел в нем совсем уж маленьким, съеженным и потерянным. И были подле этого несуразного гроба всего четыре человека, не считая могильщика: вдова в черном кружевном платке, тощий сын, которого вдруг разобрала икота и он весь тратился на то, чтобы хоть как-то побороть ее, да мы с Танечкой. Все молчали, и ветер доносил обрывки речей.