Я слышала: едва открыв глаза, утенок привязывается к первому существу, которое видит, и не всегда это бывает утка. Именно так случилось с Анри; он открыл глаза и увидел Бонапарта.

Вот почему он так ненавидит его. Он разочаровался в нем. Страсть не любит разочарований.

Самое унизительное на свете - понимание, что страсть твоя того не стоила.

Анри - мягкий человек. Мог ли он повредиться в рассудке, убив повара? На пути из Москвы он рассказывал, что за восемь лет военной службы никому не причинил вреда. Восемь лет сражений, а самый худший его проступок заключался в том, что он сбился со счета, убивая кур.

Но он не был трусом. Патрик говорил, что Анри много раз рисковал жизнью, вытаскивая из-под огня раненых.

Анри...

Сейчас я не навещаю его, но каждый день машу ему рукой, проплывая мимо в одно и то же время.

Когда он сказал, что слышит голоса - матери, повара, Патрика, - я попыталась убедить его, что никаких голосов нет, а есть лишь те, что мы творим сами. Я знаю: иногда мертвые вопиют, - но знаю я и то, что мертвые жаждут внимания. Я убеждала его прогнать их и сосредоточиться на себе. В сумасшедшем доме нужно беречь рассудок.

Он перестал рассказывать мне о голосах, но от сторожей я слышала, что каждую ночь он просыпался с криком от того, что хватал себя за горло, готовый удавиться. Это беспокоило соседей, и Анри перевели в одиночку. После этого он стал намного спокойнее и начал писать при лампе, которую я тоже ему привезла. В то время я еще не оставила планов его освобождения, я была уверена, что смогу это сделать. Я познакомилась со сторожами и думала, что сумею выкупить его деньгами и любовью. Мои рыжие волосы притягивали всех. В те дни я еще спала с ним. У него было стройное мальчишеское тело, оно лежало на мне, как свет на листе бумаги, и поскольку я сама учила его любить меня, ему хорошо это удавалось. Он совершенно не знал, как в таких случаях поступают другие мужчины, не понимал, что совершает его собственное тело, пока я не показывала ему. Он дарил мне наслаждение, но когда я следила за его лицом, то видела, что для него это - нечто большее. Если меня это тревожило, я отмахивалась от таких мыслей. Со временем я научилась отыскивать наслаждение и не интересоваться, в чем.

А потом случились две вещи.

Я сказала ему, что беременна.

И сказала, что через месяц он будет свободен.

– Тогда мы сможем пожениться.

– Нет.

Я взяла его за руки и попыталась объяснить, что не выйду замуж во второй раз, что он не сможет жить в Венеции, а я не смогу жить во Франции.

– А что будет с ребенком? Как я узнаю о ребенке?

– Когда все успокоится, я привезу тебе ребенка, а ты сможешь приехать сюда. Я что-нибудь придумаю. Может, отравлю Пьеро. Мы найдем способ. Но ты должен вернуться домой.

Он промолчал, а когда мы кончили заниматься любовью, взял меня за горло и медленно высунул язык, похожий на розового червяка.

– Я твой муж, - сказал он.

– Перестань, Анри.

– Я твой муж, - повторил он и потянулся ко мне. Его остекленевшие глаза были круглыми, а язык розовым.

Я оттолкнула его; он скорчился в углу и заплакал.

Он не позволил мне утешить его, и с тех пор мы больше не занимались любовью.

Не из-за меня.

Наступил день его побега. Я примчалась за ним, перепрыгивая через две ступеньки, и, как обычно, открыла дверь своим ключом.

– Анри, ты свободен. Пойдем отсюда.

Он уставился на меня.

– Здесь был Патрик. Вы с ним разминулись.

– Идем, Анри.
– Я заставила его встать на ноги и потрясла за плечи.
– Мы уходим. Посмотри в окно, там наша лодка. Это парадная гондола, я снова развела хитрого епископа.

– До воды далеко, - сказал он.

– Тебе не придется прыгать.

– Не придется?

Его глаза стали тревожными.

– А мы успеем спуститься по лестнице? Он не схватит нас?

– Никто нас не схватит. Я подкупила сторожей, сейчас мы уйдем отсюда, и ты больше никогда не увидишь это место.

– Это мой дом. Я не могу уйти. Что скажет мама?

Я сняла руки с плеч Анри и взяла его за подбородок.

– Анри. Мы уходим. Пойдем со мной.

Но он не шел.

Ни через час, ни через два, ни на следующий день. А потом я уплыла. Одна. Он даже не подошел к окну.

– Вернись за ним, - сказала моя мать.
– В следующий раз он поведет себя по-другому.

Я вернулась за ним. Точнее, вернулась в Сан-Сервело. Вежливый сторож из отделения для богатых выпил со мной чаю и сказал мягко, как мог, что Анри больше не хочет меня видеть. Наотрез отказался.

– Что с ним случилось?

Сторож пожал плечами; так в Венеции говорят все и ничего.

Я возвращалась десятки раз. Вежливый сторож, который хотел стать моим любовником, но так и не стал им, пил со мною чай, а потом давал все тот же ответ: он не хочет меня видеть.

С тех пор прошло много времени. Я вывела лодку в лагуну, бросила весла, и течение принесло меня к его одинокой скале. Я увидела, что Анри высунулся из окна, и помахала ему рукой. Он помахал в ответ, и я подумала, что он захочет меня увидеть. Но он не захотел. Не захотел увидеть ни меня, ни ребенка. Девочку с копной волос цвета рассветного солнца и ножками, как у Анри.