– Потерпев сто первую, ну, а если без иносказаний, то сто сорок третью неудачу, я не стал дожидаться сто сорок четвертой. Страшно стало, как, знаете, иногда бывает страшно в темной комнате, когда начитаешься Эдгара По. Ну и предложил своим ребятам передохнуть и осмотреться. Опасался возражений, но нет! Если и были протесты, то больше ради формы. Устали, надоело. Явление это, конечно, временное... Неудачи вообще очень быстро надоедают, не то что успехи. И что любопытно, все разъехались, ни одна душа не осталась в городе! Если без трепа, то и я бы удрал куда-нибудь к черту на кулички - в Гималаи или Антарктиду, лишь бы там ни вычислительных машин, ни отчетов, ни руководящих организаций не было - одна природа в самом первозданном виде! Но мне не то что в Антарктиду, а и в Сочи нельзя: надо подводить итоги, делать выводы и готовиться к фундаментальному разносу, который, это уж наверняка, устроит мне начальство.

Гранин засмеялся, сочувственно глядя на Шпагина.

– Знаете, Юрий Иванович, когда надоедает ретивое начальство, мне тоже иногда хочется в Гималаи. На самую макушку Джомолунгмы!
– он прошелся по комнате и остановился напротив Шпагина.
– Насколько я понимаю, Юрий Иванович, вам нужно не радикальное решение проблемы, а только идея, скелет?

– Скелет! Дайте хотя бы череп и несколько костей!

– И вы, как Дюбуа, восстановите по ним весь облик своего логического питекантропа?

Шпагин хмыкнул.

– Потенциально этот питекантроп поумнее нас с вами. Гранин присел на край письменного стола.

– Скажите, - уже серьезно спросил он, - вы не пробовали обращаться к психиатрам?

Шпагин усмехнулся.

– Не по поводу собственного здоровья, - поспешил уточнить Гранин, - по поводу логосов. Я понимаю - это довольно оригинальный шаг, но он напрашивается.

Шпагин кивнул.

– Верно, - напрашивается. И мы обращались, конфиденциальным образом - не хотелось преждевременной огласки. Представляете, какая поднимется свистопляска, если наши враги узнают, что логосы сходят с ума? Сенсация! В общем, я обращался к одному весьма известному психиатру. Он приходится каким-то дальним родственником жене, мы давно знакомы частным порядком. Только из этого обращения ничего не вышло.

Шпагин потер крутой лоб, улыбаясь своим мыслям.

– Старик долго не мог понять, в чем дело, а когда понял - пришел в ярость! Еще сдерживаясь, он объяснил мне, что диагностика психических заболеваний - это сложнейшее, тончайшее дело, требующее тщательного учета индивидуальности больного. Ставить диагноз психического заболевания машине? Это было выше его понимания. Старик не выдержал, вышел из себя и принялся кричать: "Идите к плотнику, к токарю, к слесарю! К слесарю, черт вас возьми! Но не к психиатру!"

Мы захохотали, а когда немного успокоились, Гранин заметил;

– А это было ошибкой.

– Что?
– не понял Шпагин.

– То что вы обратились к старому специалисту.

– Какое это имеет значение? Бестужев - прекрасный психиатр, причем особенно он славится как диагностик, - буркнул Шпагин.

Гранин прищурил в улыбке глаза.

– Старики, даже талантливые, часто бывают непробиваемо консервативны. Впрочем, это не так важно. Продолжайте, пожалуйста.

– У стариков доброе сердце, и, выкричавшись, он согласился выслушать меня детальнее. Ну, и понемногу увлекся, дотошно выспросил меня обо всем, даже о никому не нужных пустяках, а потом опять насупился и объявил, что, если бы речь шла о человеке, он рискнул бы утверждать, что болезнь имеет немало общего с прогрессирующей шизофренией кататонической формы. В отношении же прибора, сконструированного в нашей лаборатории, он ничего определенного сказать не может, за исключением того, что обращаться по поводу его ремонта к психиатрам - совершенно бессмысленно.

– Что ж, - резюмировал Гранин, - и это неплохо. По крайней мере, известен диагноз - шизофрения.

– А толку? Шизофрения - самый загадочный психоз. Рылся я в литературе.

– Верно, - Сергей уперся руками в край стола и спрыгнул на пол.
– А если дело в ранней гениальности логосов? По-моему, чрезмерно одаренные, рано развивающиеся дети чертовски неустойчивы психически. А ведь логос по сравнению с обычным ребенком - трижды гений!

Шпагин выслушал Гранина без особого интереса.

– Хоть и не каждый рано развившийся ребенок сходит с ума, но мы учитываем и такую возможность. У серии логосов начальная жесткая программа была вообще ликвидирована. Их мозг представлял собой табула раса. Ни бита навязанных сведений! Все в ходе обучения! Но, черт подери, это привело лишь к тому, что логосы стали сходить с ума быстрее, чем прежде. Только и всего! Пришлось вернуться к варианту с развитой начальной программой.

– А ведь это любопытно!

Шпагин усмехнулся:

– Еще бы не любопытно! Прямо концерт, хоть билеты продавай. Было и еще одно предположение, Сергей Владимирович. Мол, слишком односторонне воспитание логосов - наука, техника, общие проблемы. От такой однообразной умственной пищи ведь и ребенок может сойти с ума. И вот последние модели мы программировали, добиваясь максимального сходства с детьми, а при воспитании старались копировать методы детских садов и начальной школы. Никакого толка! Достаточно логосу накопить критический запас информации, а какой - не так уж важно, как неумолимо, неотвратимо приходит безумие.

– И никаких технических неисправностей?

– Ни малейших. За это я отвечаю головой!

– Да, - с уважением протянул Гранин, - это настоящая задача. Есть над чем поломать голову!

Он подошел ко мне и положил руку на плечо.

– Ну как, беремся? Я пожал плечами.

– А почему не попробовать?

Шпагин присматривался к нам напряженно, тревожно и

иронически.

– Вы всерьез собираетесь заняться этой головоломкой?
– наконец спросил он совсем тихо.

– Собираемся!
– весело ответил Сергей.