На лужку колотили ковер. Мебель была вынесена.

"Матушки! какую Лиза затеяла перечистку. Фосфориты оправдают. Вот так хозяйка. Хозяюшка! Да, хозяюшка,- сказал он сам себе, живо представив себе ее в белом капоте, с сияющим от радости лицом, какое у нее почти всегда было, когда он смотрел на нее.
– Да, надо переменить сапоги, а то фосфориты оправдают, то есть пахнет навозом, а хозяюшка-то-с в таком положении. Отчего в таком положении? Да, растет там в ней маленький Иртенев новый,- подумал он. Да, фосфориты оправдают". И, улыбаясь своим мыслям, ткнул рукой дверь в свою комнату.

Но не успел он надавить на дверь, как она сама отворилась, и нос с носом он столкнулся с шедшей ему навстречу с ведром, подоткнутой, босоногой и с высоко засученными рукавами бабой. Он посторонился, чтобы пропустить бабу, она тоже посторонилась, поправляя верхом мокрой руки сбившийся платок.

– Иди, иди, я не пойду, коли вы...
– начал было Евгений и вдруг, узнав ее, остановился.

Она, улыбаясь глазами, весело взглянула на него. И, обдернув паневу, вышла из двери.

"Что за вздор?.. Что такое?.. Не может быть",- хмурясь и отряхиваясь, как от мухи, говорил себе Евгений, недовольный тем, что он заметил ее. Он был недоволен тем, что заметил ее, а вместе с тем не мог оторвать от ее покачивающегося ловкой, сильной походкой босых н 1000 ог тела, от ее рук, плеч, красивых складок рубахи и красной паневы, высоко подоткнутой над ее белыми икрами.

"Да что же я смотрю,- сказал он себе, опуская глаза, чтоб не видать ее. Да, надо взойти все-таки, взять сапоги другие". И он повернулся назад к себе в комнату; но не успел пройти пяти шагов, как, сам не зная как и по чьему приказу, опять оглянулся, чтобы еще раз увидать ее. Она заходила за угол и в то же мгновенно тоже оглянулась на него.

"Ах, что я делаю,- вскрикнул он в душе.
– Она может подумать. Даже наверно она уже подумала".

Он вошел в свою мокрую комнату. Другая баба, старая, худая, была там и мыла еще. Евгений прошел на цыпочках через грязные лужи к стенке, где стояли сапоги, и хотел выходить, когда баба тоже вышла.

"Эта вышла, и придет та, Степанида - одна",- вдруг начал в нем рассуждать кто-то.

"Боже мой! Что я думаю, что я делаю!" Он схватил сапоги и побежал с ними в переднюю, там надел их, обчистился и вышел на террасу, где уж сидели обо мамаши за кофе. Лиза, очевидно, ждала его и вошла на террасу из другой двери вместе с ним.

"Боже мой, если бы она, считающая меня таким честным, чистым, невинным, если бы она знала!" - подумал он.

Лиза, как всегда, с сияющим лицом встретила его. Но нынче она что-то особенно показалась ему бледной, желтой и длинной, слабой.

Х

За кофеем, как и часто случалось, шел тот особенный дамский разговор, в котором логической связи не было никакой, по который, очевидно, чем-то связывался, потому что шел беспрерывно.

Обе дамы пикировались, и Лиза искусно лавировала между ними.

– Мне так досадно, что не успели вымыть твою комнату до твоего приезда,сказала она мужу.
– А так хочется все перебрать.

– Ну как ты, спала после меня?

– Да, я спала, мне хорошо.

– Как может быть хорошо женщине в ее положении и эту невыносимую жару, когда окна на солнце,- сказала Варвара Алексеевна, ее мать.
– И без жалузи или маркиз. У меня всегда маркизы.

– Да ведь здесь тень с десяти часов,- сказала Марья Павловна.

– От этого и лихорадка. От сырости,- сказала Варвара Алексеевна, не замечая того, что она говорит прямо противное тому, что говорила сейчас.
– Мой доктор говорил всегда, что нельзя никогда определить болезнь, не зная характера больной. А уж он знает, потому что это первый доктор, и мы платим ему сто рублей. Покойный муж не признавал докторов, но для меня никогда он ничего не жалел.

– Как же может мужчина жалеть для женщины, когда жизнь ее и ребенка зависит, может быть...

– Да, когда есть средства, то жена может не зависеть от мужа. Хорошая жена покоряется мужу,- сказала Варвара Алексеевна,- но только Лиза слишком еще слаба после своей болезни.

– Да нет, мама, я себя прекрасно чувствую. Что ж кипяченых сливок вам не подали?

– Мне не надо. Я могу и с сырыми.

– Я спрашивала у Варвары Алексеевны. Она отказалась,- сказала Марья Павловна, как будто оправдываясь.

– Да нет, я не хочу нынче.
– И, как будто чтоб прекратить неприятный разговор и великодушно уступая, Варвара Алексеевна обратилась к Евгению: - Ну что, рассыпали фосфориты?

Лиза побежала за сливками.

– Да я не хочу, не хочу.

– Лиза! Лиза! тише,- сказала Марья Павловна.
– Ей вредны эти быстрые движения.

– Ничего не вредно, если есть спокойствие душевное,- сказала, как будто на что-то намекая, Варвара Алексеевна, хотя и сама знала, что слова ее не могли ни на что намекать.

Лиза вернулась со сливками. Евгении пил свои кофе и угрюмо слушал. Он привык к этим разговорам, но нынче его особенно раздражала бессмысленность его. Ему хотелось обдумать то, что случилось с ним, а этот лепет мешал ему. Напившись кофе, Вар 1000 вара Алексеевна так и ушла не в духе. Остались одни Лиза, Евгений и Марья Павловна. И разговор шел простой и приятный. По чуткая любовью Лиза тотчас же заметила, что что-то мучает Евгения, и спросила его, не было ли чего неприятного. Он не приготовился к этому вопросу и немного замялся, отвечая, что ничего. И этот ответ еще больше заставил задуматься Лизу. Что что-то мучало и очень мучало его, но было так же очевидно, как то, что муха попала в молоко, по он не говорил, что же это такое было.