– - Иудеи, вы ожесточились, -- сказал Иосиф.
– - Это неприлично.

Яков заметил своим тихим, застенчивым голосом: -- Это -- пожар. При пожаре спасают даже тещу.

Засмеялись. Согласились с Яшей. Позвонили . Сергуне.Он приехал на другой день и, услышав о затее, побелел. Долго молчал, зажав бородку в кулак. Затея была действительно новая и... страшноватая. Наум и Иосиф уже успели "переспать" с ней, а он еще нет.

– - Над-деюсь, Гулю вы не потащите на костер?
– - спросил он. Вздохнул облегченно, услышав, что нет, не потащат. Вообще, от каждой семьи пойдет лишь по одной душе, объяснили ему. Гурам лимит не установлен, -- как закоперщикам. Но Сергуня может не идти. Никто и слова не скажет.

Сергуня боялся до дрожи, окрестил идею "вторым самолетным безумием". Но выхода не было. Он не мог допустить, чтобы и он, и его группа оказались отброшенными.
– - Ну, так, -- сказал он, закладывая руки за спину (Отец не любил этой его привычки. "Ты что, как зек, -- говаривал он.
– - Размахивай руками, как свободный еврей!", -- Ну, так, -- повторил он и, вскинув с вызовом бородку цвета соломы, продекламировал с отчаянной веселостью: -"Лечу и встречным звездочкам кричу: Правей!..."

Яков и Меир Гельфонд набросали документ на имя председателя Президиума Верховного Совета СССР. Все согласились с ним, что требования должны быть самыми умеренными. Бессмысленно, скажем, гневаться на то, что советская пресса освещает события в Израиле необъективно. Горбатого могила исправит... Этот и подобные "дежурные" пункты решили обойти. Говорить о реальном.

1. Освободить узников Сиона.

2.Отменить "характеристики с места работы или разрешения от родственников. (Сколько инфарктов получено людьми на собраниях, обсуждавших "характеристики", один Бог ведает...)

3. Разрешить выезд всем, кто пожелает.

4. Прекратить почтовый произвол. Не проходят вызовы из Израиля, пропадают письма.

На другой день собрались у Яши, четко разработали план, кому и как подходить к Президиуму Верховного Совета. Чтоб не перехватили по дороге. Все-таки двадцать четыре еврея вместе -- это уже подозрительно...За день до похода встретились снова. На этот раз у Сергуни: он самый осторожный, за ним "хвосты" не ходят. Сергуня к тому же жил в институтском доме на Ленинских горах. Народ в этом доме законопослушный. Вне подозрений... Ждали только Яшу. Ждали полчаса. Час, обходя "ботанический сад" Сергуни (вся комната его была заставлена горшками с диковинными кактусами).

– - Яков Натанович, что, того?..
– - спросил кто-то из "ястребов".
– Отвалился?..
– - Придет!
– - возразил Сергуня.
– - Не может не придти!

Яков не пришел. Он остался у себя, в клинике Александра Николаевича Бакулева.* Понимал, что завтра из Президиума Верховного Совета его отвезут в тюрьму. В лучшем случае отберут пропуск в клинику. И он -- прощался. С клиникой, а вернее, со всей своей прошлой жизнью: клиника-то и была его жизнью.

По коридору провезли каталку с оперированным, свернули в палату. Он шагнул следом, -- знал в своем отделении всех. Невольно задержался у большой солнечной комнаты, в которой проводились утренние летучки. Улыбнулся светло, как улыбаются порой детским воспоминаниям. Здесь случился, на глазах у всех, его первый позор, обернувшийся удачей... Воспоминание было столь острым, что он, как наяву, услышал мужской бас Анны Степановны Тарасовой,* снисходительно упомянувшей тогда о нем.

Анна Степановна Тарасова, крупная, властная женщина, всю жизнь отдала хирургии, даже замуж не вышла. Она была единственной женщиной-хирургом в клинике Бакулева. Бакулев не оставлял у себя в клинике врачей-женщин и евреев. Она, помнится, дежурила в ту ночь в приемном покое, крутая, насмешливая Анна Степановна, а он, Яша-практикант, только что прибывший в клинику, крутился возле нее. Она оглядела критически пышноволосого практиканта с розовыми щечками и прохрипела прокуренным голосом: -- Вьюнош, поболтайся возле меня еще часа два, затем иди в послеоперационную палату, там лежит старуха Круглова, А. А., восьмидесяти четырех лет от роду... Удален желчный пузырь, пульс нитяной... Поддержи ее до утра, утром доложишь на летучке, как ты ее спасал и -- спас... Понял?

Он убежал к умиравшей старухе, "поддержал", как мог, а утром сидел на летучке, или "утренней конференции", как они назывались у профессора Бакулева. Это и впрямь были конференции. Дежурный, старший врач бригады, подымался и говорил обо всех поступивших за ночь больных, обо всех поставленных диагнозах. И... обо всех ошибках. За малейшую неправду или неточность в сообщении о диагнозах врач изгонялся из клиники Бакулева немедленно. Это знали все, и потому разговор здесь шел как на духу.

Яша и сейчас, спустя двадцать лет, видел все, как наяву. Анна Степановна положила на стол свои большие, сильные руки, творившие чудеса, в чем он вскоре убедился. Рассказала о сложнейших операциях. Затем как-то напрягла, распрямила свою большую, с мужскими плечами, фигуру и поведала тем же ровным густым басом о том, что был привезен больной. Она назвала имя, отчество, фамилию, год рождения.

– - ...Я его осмотрела, поставила диагноз: "Прободная язва желудка". Произведена срочная операция. Найдена "апения ". Брюшная полость зашита наглухо.

Яша сидел в заднем ряду, поднял руку, спросил своим ясным, вибрирующим от волнения тенорком:

– - Анна Степановна, а что такое "апения"?

Грубый голос Анны Степановны стал еще ниже, почти хриплым.

– - Пенис -- знаешь, что такое? "А" в смысле отрицания, -- проходили? Ни х... не было найдено!

Яша упал на стул, его торчавшие уши, которые едва мог прикрыть старательный зачес, запылали. Он всю конференцию горел, как на "адском огне". Продолжение едва расслышал.

– - ...Вьюнош этот, наш новый практикант, -- Анна Степановна взглянула на листочек.
– - Яков Натанович Гуров... в это время помогал в приемном покое. Он сказал, что у больного нет прободной язвы.

Бакулев вскинул брови.
– - Почему оперировали?

– - Так ведь... вьюнош! Первые минуты практики. Не придала значения, Александр Николаевич. И на старуху бывает проруха.

– - До-садно!
– - сказал Бакулев, и все поняли, что вторую такую "проруху" он не простит. Даже Анне Степановне, фронтовому хирургу, спасшей от смерти тысячи. Бакулев вскинул голову, чтоб разглядеть этого Гурова. Произнес потеплевшим голосом: -- Вьюнош... Как вас? Яков... как?.. Натанович?..
– - Бакулев скривил губы, словно черный перец раскусил.
– - Я слышал от...
– - Он назвал имя декана из мединститута, в котором учился Яков, -- что ты диагност милостью Божией. Думал, вранье. Купец товары продает -чего не наплетет, цену вздуть. Ежели так дальше пойдет, останешься у меня. Хирург, дорогой мой, это терапевт, который знает хирургию. Понял?