Родители ее, больные спортом и молодостью люди, недолго думая, нарекли свое народившееся и, как оказалось впоследствии, единственное чадо в честь самоважнейшего события, предшествовавшего ее появлению на свет, - а именно в честь Московских олимпийских игр. Новорожденная Олимпиада, разумеется, воспротивиться этому не могла, более того - она и позднее нисколько не комплексовала по данному поводу и даже находила немало приятного в таком родительском сумасбродстве.

Самое же удивительное, что имя оказалось старинное, некогда на Руси очень распространенное и даже в святцах означенное. Поэтому, когда впоследствии спортивные пристрастия родителей Липы соразмерно с возрастом поостыли, они происхождение ее диковинного имени объясняли гораздо проще, тем паче что приспела мода на старинные имена.

И вот сейчас, маленькая и какая-то невыразимо женственная даже в самой девчоночьей неуклюжести своей, она беззаботно семенила чуть-чуть позади Даньки, и он даже спиною чувствовал, как взволнованно и восхищенно блестят ее глаза в наступающей темноте.

– Начало довольно мокрое, - отшутился он, - нехорошо и дальше продолжать насухую.

И они присели на обочине, развязав кожаный рюкзачок Липы, в котором было несколько банок пива.

Несмотря на то что Данила считал себя опытным автостопщиком, два с половиной часа безрезультатного голосования по ходу в направлении северной столицы его озаботили. Был бы он один, и горя мало - не раз уже доводилось ночевать ему в придорожных посадках, а еще лучше и памятней - в открытой степи, у неяркого и вдумчивого костерка, на котором шипела и румянилась незаметно выкипающая отечественная тушенка, с начатой бутылкой сухого вина и с крепким и рассудительным явским "Беломором", на трассе "Москва-Симферополь"....

Этой же трассы он не знал, а жлобов, как оказалось, по ней катилось предостаточно - мимо них с характерным шуршанием хорошо шипованных шин резво проносились покидавшие первопрестольную трейлеры. В основном это были ярко расписанные и "круто навороченные" еврофуры "вольво", "маны" и "скании" с московскими, питерскими, а нередко и иностранными номерами, реже - бортовые "мазы" под тентом, и совсем редко "зилы" и "газики" ближнего действия.

Настойчиво голосовавшую парочку разглядывали, даже высовывались из окон, но в наступающих сумерках подобрать не решались. Иные нарочно поддавали газу, а один хохол с харьковскими номерами даже притормозил и, дождавшись, когда Данька, схватив Липу за руку, побежал к нему, резко сорвался с места, отпустив в их адрес не самые литературные выражения.

Вдруг Данила поймал себя на том, что уже почти ощущает неприязнь к этому маленькому комочку света с причудливым именем. "Навязалась же на мою голову!" - подумал он. И ему стало страшно - вот так легко, оказывалось, было растерять странное и нежное тепло, затапливавшее его обыкновенно при взгляде на Липу. Впрочем, она и сама уже не так бодро семенила по обочине и все чаще отставала. Глаз ее не было видно в сумерках, но и они, скорее всего, потухли. Липа даже перестала ругаться на безучастных водил, руливших свои залитые светом громадины куда-то до обидного мимо них.

"Бедная, сам же и смузыкал ее", - пожалел про себя девчонку Данила, поджидая ее, а вслух выругался:

– Ну и жлобы!

Она с ходу ткнулась носом ему в плечо и снова попросилась покурить. Они присели на стальной канат ограждения какого-то невзрачного мостка и закурили. Озарявшееся при глубоких затяжках лицо Липы сделалось строгим и печальным и, как всегда это бывает, когда людям грустно, немного удлинилось.

И он почувствовал вдруг такую необъяснимую, острую нежность к этой маленькой еще, по сути, девочке, непонятно когда и как уже успевшей стать женщиной и вот доверившей ему сейчас всю себя, восторженно слушавшей его рассказы о ночной трассе, о добряках дальнобойщиках, об огромных и несбыточно ярких звездах в небе над степью.

– Милая, милая моя девочка, потерпи чуть-чуть, скоро поедем, - сказал он, сам уже не очень веря своим словам и гладя ее ласковую и безропотную голову. "Только кто вот нас возьмет по темноте?" - закончил Данила про себя.

Тем не менее Бог действительно покровительствует дуракам и влюбленным и, особо не выясняя, кем же именно они представляются Всевышнему, Данька с Липой радостно затолкались в пропахшее машинным маслом и табачным дымом нутро "КамАЗа", неожиданно притормозившего на безнадежный уже взмах руки.

Это позже Данька прочитает любимой целую лекцию о том, что "КамАЗ" самая наша машина, что жлобы на нем почти не ездят и что хоть и не бегает он на тысячи километров, как "вольво" или "мерседесы", но свои кровные двести-триста разделит с тобой с радостью, - сейчас же они были просто счастливы, и Данила чувствовал, как благодарно и тихо вновь лучились ее глаза.

Водитель оказался простым и улыбчивым парнем из Чудова, куда и гнал сейчас машину из Москвы уже порожняком, следовательно, до Питера он не довозил их всего каких-то сто километров, что казалось теперь сущей пустяковиной, несмотря на недавнее еще уныние.

То ли от страшного и постоянного грохота в кабине, то ли от излишней внутренней уверенности водитель имел привычку постоянно повторять свои вопросы и вообще переспрашивать. Но и эта, в пьяном застолье наверняка нестерпимая, его особенность сейчас не раздражала, тем более что Данька, по давно уже заведенному между автостопщиками и дальнобойщиками обычаю, не давал ему и рта раскрыть и безостановочно сыпал анекдотами и смешными историями из своих бывших поездок.

Есть два неписаных правила автостопщика: это не давать заснуть водителю и ни в коем случае рядом не заснуть самому. Если не можешь - в кабине есть полка за шторкой, спи там, но ни в коем случае не нагоняй своим видом сон на дальнобойщика - не проснетесь оба!