– Эк тебя подмывают лукавые-то...
– ворчал Иван Степаныч.
– Эк тя присуха-то корежит...

Долго они по тайге путались, верст на сто обогнули, весь порох расстреляли, - нет, не откликается. Так и вернулись домой, ободрались оба, солдат щетиной оброс, у Анны щеки провалились. Бородулин только головой покачал.

– Ну, как же... ты скажи... Ради бога, скажи... Куда схоронил? Где? как-то пристала к Ивану Степанычу Анна.

– Кто? Я? Да ты ошалела, девка?

– Побойся бога... Отдай... Ну, отдай...

Иван Степаныч и на счетах брякать перестал. Долго, пристально смотрел на Анну. Стоит перед ним тихая, уже не кричит, не просит, глаза опустила, а губы дрожат, кривятся, не может совладать.

Бородулин поднялся и заботливо повел Анну вниз, в ее комнатку.

– Найдется.

Твердо сказал купец. Анна поверила и улыбнулась, а как стал гладить ее голову, поймала руку, заплакала - и вдруг ей сделалось легко.

И только засыпать начала, Бородулин так же твердо, как по сердцу молотом:

– Он давно дома у себя...

Анна поднялась - темно. Кто загасил? Где солнце? Где Андреюшкино солнце?

– Иван Степаныч! Даша!
– кричит Анна.

Никто не отозвался. Только в углу, где рукомойник, капелька по капельке булькала в лохань вода.

– Иван Степаныч, Иван Степаныч!..
– идет босиком, простоволосая, половицы поскрипывают, двери сами собой отворяются.

Надо бегом, радостно стало, надо по задворкам, как тогда, как раньше...

– Ну, куда ж ты, стой!
– Даша схватила ее сзади.

– К нему... к Андрею.

– Да ты что? Очухайся...

– Иван Степаныч сказал...

– Пойдем, пойдем... Когда это? Он вечор еще уплыл. Чего ты мелешь. Да и-и-ди-ка, телка!

Полная луна стояла в небе. Анна поглядела на луну, на голубую церковь, на Дашины черные глаза.

Стало быть, сон...

– А Анна-то тово...
– сказала поутру Даша и постукала пальцем по лбу.

Старухи приплелись, застрекотали. То с уголька советуют спрыснуть может, отведет, то в подворотню пролезть голой да на месяц по-собачьи взлаять. Хорошо бы за упокой подать, батюшка добрый, ему только бутылку посули, отслужит панихиду, это помогает: душа у Андрея скучать начнет, ангел божий на дорогу выведет - иди.

Анна старух разглядывает, виски сжала ладонями, голова болит. А старухи пуще; голоса крикливые, друг с дружкой сцепились, орут, слюнями брызжутся.

– Колдовка!
– кричит горбатая.
– Твое дело по ночам коровам вымя выгрызать...

– От колдовки слышу! Тьфу!
– вскочила хромая, топнула кривой ногой и вся в дугу изогнулась.
– Ты вот свиньищей оборачиваешься, оборотка чертова...

– Ну, ты... потрясучая!..

Анна стонет, голова гудит. Хоть бы Иван Степаныч пришел да выгнал. А старухи пуще.

Анна тихонько ноги спустила да рукой к ружью, - и страшным голосом на старух:

– Уходите...

Старухи, как овцы, стадом в дверь.

А по селу прокатилось: кедровская девка спятила.

Приехал из волости урядник, собрал сход.

– Искали, ребята?

– То-ись, скажи на милость, всю тайгу выползали.

– А покличьте-ка ее, эту фефелу-то вашу... как ее?..

Стали Анну звать - не идет, староста пришел - не идет, приказано силой взять.

– Ну, иди... Чего ты, право?

– Пошто я ему? Изгаляться, что ли?
– сверкнула она взглядом, однако пошла.

Урядник на завалинке сидит: ногу отставил, руку в карман, глаза навыкате, усы строгие, сам "с мухой".

– Ого, кобылица какая... Ядре-е-ная...
– облизнулся он на Анну.
– А ну-ка, говори, сударыня... Ты трепалась с Андреем, с политическим? А?

Анна гневно сдвинула брови и тяжело задышала, косясь через плечо на урядника.

– Ты оглохла?
– пьяно кричал он.
– Я те уши-то прочищу... потаскуха мокрохвостая!..

Как под бичом вздрогнула Анна.

– Бесстыжий... Тьфу!
– злобно плюнула ему в лицо.

– А-а-а... Так?!
– блеснув на солнце перстнем, он со всей силы ударил ее в висок.

– Ой, ты...
– обхватила Анна голову.
– Зверь!..

Урядник, весь налившись кровью, вновь взмахнул кулаком, но мужики сгребли его и враз загрозили:

– Ваше благородие! Ты не смей!..

– Ты этого не моги!.. Девка чужая, девка одна...

– Что-о-о?..
– да как даст ногой Анне в живот.
– В чижовку! Живо-о!