– Кати! Все одно шею-то свернешь. Таковская.

– Эх, Феня, Феня, - тяжко вздохнула Дарья.
– Ничего ты не знаешь. Ничего ты, Феня, не понимаешь.

– Брось, брось ты его, мазурика, посельгу несчастную.

– Погоди, Феня... Скажу слово... Все тебе скажу...

– Сучка ты, я вижу.

– Ну, не обида ли?!
– Даша, чтобы не закричать на весь дом, вцепилась зубами в подушку, застонала.

XVI

Солнце стояло высоко. Матрена пошла к завозне - храпит купец. На речку сбегала - не едет ли хозяин? Нет. Пошла вдоль улицы.

У сборни мужики. Лица мятые, глаза красные, заплывшие. Обабок в кумачной рубахе, в новых продегтяренных чирках, с фонарем под глазом, но при бляхе.

– Надо обыскать...
– говорит он, поправляя начищенную кирпичом бляху.

– А по-моему, выпустить, да и все... Народ, кажись, смирный, несмело заводит пьяница Яшка с козлиной бородой.

– Сми-и-рный?!
– наскакивают на него.
– А помнишь?!

У Яшки в груди хрипит, он кашляет, словно собака костью подавилась, и, уперев руки в колени отекших ног, жалеет:

– Мне што ж, мне все равно... Хошь век держи их... Хошь на цепь посади, а только что... Полегче надо бы...

Мимо них по улице священник верхом на Федотовом коне едет. За ним кривая Овдоха на кобыленке тащится.

– Здорово, батя! К домам?..

– Восвояси, отцы, восвояси...
– хрипит батя, щуря на них узкие свои глаза.

– А молебен-то?

– Да чего, отцы... Простыл в речке... Еле жив... Не знаю, как и доплетусь.

– Грива!
– злорадно взвизгивает бабьим голосом угреватый парень и, быстро присев, прячется за мужиков.

Батя, понукнув коня, надбавляет ходу.

– Вот это поп...
– хохочут мужики, - этот поповать может подходяшше-е-е... Ха!

Подошла Матрена.

– Ну, как?!
– спрашивают мужики, поздоровавшись.
– Хозяин-то вернулся ли? Анка-то какова, краса-то наша?

– Да, вишь, нет еще Прова-то... Гость у меня, Бородулин.

– Бороду-улин? Ребята, айда с проздравкой!
– радостно вскрикнул черный, в плисовых штанах, дядя, по прозвищу Цыган.

– Ну, дак чо, мо-о-жно, - откликнулись, а подыматься лень - сидят.

– Куда... Он спит, разнемогся: лихоманка, чо ли...
– сказала Матрена и пошла.

– А-ах!
– крякнул Цыган и, состроив плутоватую рожу, поскреб под картузом висок.

– Надо бы выпить-то, - сказал он, сплевывая.

– Ну дак чо? И выпей. Купи у Федота.

– Ха-ха!
– хохочет над собою черный, вывернув карманы плисовых штанов.
– Купи! Купило-то притупило. Вишь?

И у всех так, год плохой был, денег нет, а выпить хочется. В долг придется взять, без этого не обойтись: можно теленка заколоть да - Федоту, свинью заколоть да - Федоту, самовар стащить, машину швейную стащить берет. Только баба ругаться станет, - пусть, бабу по уху. Дочка? Дочку за косу. Двустволку можно в заклад пустить. А к Бородулину с проздравкой надо обязательно, подаст хоть по стакану.

Обабок вдруг басом рявкает:

– Робяты!..

– Чтоб те разорвало!
– вздрагивают мечтающие мужики, смешливо отодвигаясь от Обабка.

– А може, как ежели пошарить, да у них окажется рублев пяток, а? Как вы понимаете?..

– А и вправду, - согласились мужики.

– Айда!
– скомандовал Обабок, и все, не торопясь, пошли к чижовке.

Каморщик Кешка замочком щелк:

– Робяты, вылазь, начальство требует, десятский с сотским.

– В чем дело?
– октависто рассыпался Лехман и появился в двери.

– А так что желаем обыск произвести, - подошел к нему Обабок, револьвертов нет ли али бы чего... и все такое...

– Я те произведу!
– сказал грозно Лехман.

Мужики опешили.

А тот, высовываясь из двери и держась рукой за косяк, говорил:

– Отпустите нас в тайгу. Мы шли стороной, вас не трогали, никакого худа вам не сделали. За что нас взяли?

– А очень просто!..
– кричал, не зная, что сказать, Обабок.

Лехман вышел, огромный и сутулый, перекрестился на часовню и направился к тайге.

– Стой, куда?!
– враз вскричали мужики.

– За нуждой, - ответил тот, не оборачиваясь.

– Кешка, Сенька, бери топор, айда за ним!
– командовал Обабок.

– У меня нож что бритва, - на бегу отвечает Сенька Козырь, за ним Мишка с колом, нагоняют деда.

К сборне, как и вчера, опять народ стал подходить.

Солнце к полудню не подобралось еще, а некоторые уже успели клюнуть, другие хмельны вчерашним. На душе тоскливо, нехватка в празднике, надо драку всей деревней завести.