Григорьев хихикнул в рукав, а Петр Федотыч, чуть подумав, ответил:

– Трезвое состояние значит, когда человек не шатается, не ругается и все понимает.

– Так это и Григорьев, ежели окончательно будучи напьется - не шатается, не ругается, а сразу ляжет на обе лопатки, как бревно, и все понимает.

Григорьев опять хихикнул и сказал:

– Это к инструкции не касаемо, к чему же сбивать?

Но Петр Федотыч нашелся:

– Трезвый - значит ничего не надо пить.

– Извиняюсь, - сердито запротестовал экзаменатор.
– Такого правила в инструкции не сказано, чтоб из общества трезвости. Ну, ладно. Этот вопрос спорный и вытекает из крепости естества. А вот...
– И он задумался.
– Вот скажите мне, что надо делать, ежели в поезде есть вагоны с негашеной известью?

– Я должен убедиться, - начал Петр Федотыч слово в слово по инструкции, - что в этих вагонах нет щелей и дыр и люки закрыты настолько плотно, что устранена всякая возможность проникновения в вагоны дождя, снега и тепе.

– Что, что? Это что за "тепе" такое?
– изумился экзаменатор и стал перелистывать инструкцию.

– Я и сам призадумался, - грустно ответил Петр Федотыч. Чистосердечно сказать, не понял. Но безусловно - сырость, раз известь негашеная. Я так полагаю, что озорники, которые ездят на крышах, например, во время революции... И прямо, извиняюсь, с крыш это самое... А в крышах, конечно, щели. Ну, и потеке.

– Тьфу ты! Ничего ты, сударь мой, не понимаешь. Тут пропечатано: дождя, снега и т. п., то есть - и тому подобное, а отнюдь не и тепе.

– Я не знал. Тут неясно...
– упавшим голосом проговорил Утконогов.

– Ага, неясно!
– обрадовался Жеребяткин.
– Это не ответ. Для кондуктора все должно быть ясно.

Григорьев твердо сказал:

– Протестую. По моим соображениям, какая же может быть сырость, кроме снега с дождем? Ответьте мне сами-то, товарищ Жеребяткин.

– Сырость?
– заносчиво проговорил Жеребяткин.
– Сырость может быть всякая. Мало ли какая сырость бывает...

– Например?

– Ну сырость... Мало ли там. Сырость - это... Ой, ой... Батюшки, стрельнуло как!
– Он схватился за щеку и, весь перегнувшись, побежал по комнате, широкоплечий, приземистый, с брюшком.

А слесарь Григорьев резонно говорил:

– Как я осистен, то подписываюсь руками и ногами под ответом товарища Утконогова. Ответ правильный. Кроме как от безобразий, никакой сырости в естественной природе и не обнаружено вредной для извести. Вопрос исчерпан.

– А вот, - раздалось от окна, и Жеребяткин прикултыхал на место.
– А вот ответь. Сидишь ты в порожнем отделении и побился, скажем, об заклад с другим кондуктором. Ты говоришь: "На таком-то перегоне поезд обязательно сойдет с рельс". А тот отвечает: "Нет, не сойдет". И действительно, поезд прошел благополучно, и ты проиграл. Хвать, а денег-то и нет, заплатить-то и нечем. Ты бежишь в ночное время, когда все спят, и начинаешь вежливо трясти свою мать и говоришь ей в сонном виде: "Матка, дай-ка скорей деньжат!"

– Никак нет, - возразил Петр Федотыч.
– В силу параграфа тридцатого кондуктор не должен без надобности беспокоить пассажиров, особливо ночью.

– Но, во-первых, не без надобности, а во-вторых - это же твоя родная мать?..

– Это меня не касается. Ежели, скажем, мой отец, покойник, придет с того света да начнет в вагоне стекла бить, я и отца на ближайшей остановке вышвырну в вежливой, но твердой форме. Во-вторых, согласно параграфа пятнадцатого, я не имею права занимать порожние отделения.

– Так, так. Ну что же, все? Хорошенько обдумай мой вопрос.

Утконогов подумал и сказал:

– Да, все.

Нарядчик Жеребяткин вильнул бритой, в ермолке, головой и пристукнул в стол ладонью.

– Ага, все? По-твоему, все? А вот и врешь. Как же ты смеешь, черт тебя бери, биться об заклад, раз у тебя на перегоне не благополучно?.. Извольте радоваться, вместо того чтобы подать на паровоз тревожный сигнал, он, каналья, бьется преспокойно об заклад и идет как ни в чем не бывало будить родную мать, а тут поезд через три минуты должен кувырнуться!

– Ага, конечно... Я сейчас же...

– Ах, сейчас же?! Нет, брат, поздно! Поздно, черт тебя дери!! Что у тебя там было на путях! Шпалы выворочены, рельс развинчен или бык лежал? Отвечай!!

– Откуда же я могу знать?..

– Ах, вот как! Он, каналья, бьется с каким-то паршивым ослом об заклад и не знает, почему бьется?.. Харррашо-о...

– Я протестую!
– крикнул слесарь Григорьев и весь взъерошился. Его глаза на прокоптелом лице сердито белели.
– Ерунда какая-то! Он же инструкцию отлично знает, а вы нарочно запутываете. Прошу задавать вопросы по существу понятий, а это уже вроде как тенденция. И, кроме того, остается недоказанным, что он каналья. Я протестую. Прошу называть товарищем. И на "вы".